История Майты - Марио Варгас Льоса
– Фелисио дома крепко вздули. За то, что решил поиграть в революционера, он получил знатную трепку.
Из всех жителей Керо, сопровождавших нас, сейчас осталась лишь чета стариков. Оба вспоминают появление Зенона Гонсалеса – босого, привязанного к лошади, в разорванной рубашке, словно дрался с полицейским, – и следом за ним шли хосефины, тоже со связанными руками и в башмаках без шнурков. Один из мальчишек – кто именно, выяснить не удалось – плакал. Темноволосый такой, на вид – помладше прочих. Плакал потому, что его схватили? Или потому, что был ранен? Или от страха? Да кто ж его знает? Может, от того, какая злая судьба выпала бедному лейтенанту.
Вот так вот карабкались они все вверх да вверх, и Майте казалось, что это продолжается часами, чего быть не могло, потому что свет нисколько не померк. Парами – Вальехос и судья, Майта и Перико Темоче или Вальехос и школяр, а Майта – с судьей: двое бегут, двое прикрывают, потом сменяются, и этого хватало, чтобы отдышаться, а потом лезть по склону дальше. Они видели лица полицейских и обменивались с ними выстрелами, которые, кажется, ни разу не попали в цель. Их было не трое-четверо, как полагал Вальехос, а гораздо больше, ибо в противном случае им следовало бы стать вездесущими, потому что они появлялись в самых разных точках. И на высоких склонах, причем теперь уже – на обоих, хотя опасней оставалась правая сторона, где скалы карнизом низко нависали над плато, по которому бежали мятежники. Следовали за ними по гребню и, хотя Майте казалось, что наконец оторвались от них, неизменно возникали вновь. А он уже дважды перезаряжал автомат. И не испытывал дурноты или недомогания; вот продрог – да, но так его тело отвечало на такие чрезвычайные усилия, на такую беготню на такой высоте. «Как это никого не ранило?» – думал он. Потому что и по ним, и они выпустили уже множество пуль. Полицейские, правда, были осторожны, высовывали только головы и палили наугад, не заморачиваясь прицеливанием, потому что боялись стать легкой мишенью для мятежников. И Майте порой казалось, что это какая-то игра, какая-то шумная, но безобидная церемония. Неужели затянется до темноты? И удастся ускользнуть? Не верилось, что когда-нибудь наступит ночь, что погаснет это сияющее небо. Он не чувствовал уныния. И без высокомерия, без пафоса подумал: «Как бы то ни было, Майта, ты теперь такой, каким хотел быть».
– Ну все, дон Эухенио. Бежим. Нас прикроют.
– Вы и бегите, а я, кажется, отбегался – ноги не держат, – очень медленно ответил ему судья. – Останусь. И это вот прихватите.
И не передал из рук в руки, а швырнул ему револьвер, и Майте пришлось изловчиться, чтобы поймать его. Дон Эухенио сидел на земле, раскинув ноги. Он был весь в обильном поту, а губы кривились так, словно ему не хватало воздуха. И поза его, и выражение лица говорили, что этот человек дошел до предела, сопротивляться больше не может, исчерпал все свои силы и теперь ко всему безразличен.
– Тогда удачи вам, дон Эухенио, – сказал Майта и бросился бежать. Не услышав ни единого выстрела, он быстро преодолел те тридцать-сорок метров, что отделяли его от Вальехоса и Перико Темоче. Оба они стояли на коленях и стреляли. Майта попытался рассказать им про мирового судью, но так задыхался, что голос не повиновался ему и он не сумел издать ни звука. Хотел стрелять – и тоже не смог: автомат заклинило. Тогда он выстрелил из револьвера – выпустил три последних патрона с таким ощущением, будто делает это просто для развлечения. Бруствер был совсем близко, то появлялись, то исчезали полицейские фуражки. Он отчетливо слышал долетавшие оттуда с ветром крики: «Сдавайтесь, сволочи!», «Сдавайтесь, сучье отродье!», «Ваши сообщники уже сдались!», «Начинайте молиться, сучьи дети!» «Им приказано взять нас живыми», – осенило его. Вот почему никого даже не ранило. Полицейские стреляли для вида, просто чтобы вспугнуть их. Неужели и впрямь кто-то сдался? Теперь он уже продышался и снова попытался рассказать Вальехосу о доне Эухенио, но лейтенант резко оборвал его:
– Бегите, я прикрою. – И по его голосу и лицу Майта понял, что он сильно встревожен. – Быстро, это очень плохое место, нас окружают. Ходу, ходу.
И хлопнул его по руке. Перико Темоче побежал. Майта бросился следом и услышал, как засвистели пули, но не остановился, продолжал бежать, задыхаясь и чувствуя, как ледяной озноб прохватывает его мышцы и кости, как стынет кровь, но все бежал и бежал, спотыкаясь, и даже упал два раза, и где-то тогда же выронил из левой руки револьвер, но всякий раз поднимался почти сверхчеловеческим усилием и снова бежал, пока ноги у него не подкосились и он не упал: вначале – на колени, а потом – скорчился на земле.
– Вроде мы их изрядно опередили, – услышал он голос Перико Темоче. И, мгновение спустя: – А где Вальехос? Ты его не видишь? – Долгое молчание, прерываемое только хриплым дыханием. – Майта, Майта, кажется, эти подонки его схватили.
Сквозь застилавшие глаза ручьи пота он разглядел там, внизу, где он оставил лейтенанта, который прикрывал их, покуда они одолевали эти двести метров, несколько зеленоватых фигурок.
– Бежим, бежим, – вскинулся он, пытаясь подняться. Но руки и ноги не слушались, и тогда он крикнул что есть мочи: – Беги, Перико. Я прикрою. Беги, беги.
– Вальехоса привезли к ночи, я своими глазами его видел, а вы – нет? – говорит мировой судья. Двое стариков на площади подтверждающе кивают. Дон Эухенио снова показывает на домик с гербом на фронтоне. – Вон оттуда я его видел. Вон в той комнатенке с балконом нас держали под арестом. А его привезли на лошади: взвалили поперек седла, завернув в одеяло, которое потом пришлось выбросить – оно все вымокло от крови. А умер он на въезде в Керо.
Он слушал пространный рассказ о том, как и кто убивал Вальехоса. Мне столько раз и столько людей в Хаухе и в Лиме рассказывали эту историю, что знаю наверняка: никто не сообщит мне ничего такого, что было бы мне неизвестно. И бывший мировой судья не поможет мне выяснить, какая же из всех гипотез самая верная. То ли Вальехос погиб в перестрелке между мятежниками и полицией. То ли был только ранен, а потом его добил лейтенант Донго в отместку за унижение, которое испытал по его милости, когда восставшие захватили полицейский участок, а его самого заперли в камере. То
