Школа плоти - Юкио Мисима
– Да ты сама скромность.
– Когда мой отец разорился, я поклялся никогда не терять головы. Держать себя в руках. Идти по жизни бесстрастно, ни к кому не привязываясь. Не важно, насколько грязными будут мои поступки; если совершать их с холодной головой – это не грех. Никаких чувств – только так можно достичь успеха. А когда я получу все, что мне нужно, я оглянусь и посмеюсь над этими людишками, которые выслуживаются с таким рвением и страстью. И я был прав. Я прошел через все это хладнокровно. У меня получилось! Мне остался всего один шаг! Почему ты решила добить меня именно сейчас?! Если ты встанешь у меня на пути, я разозлюсь… И ты увидишь силу моей настоящей страсти!
– Хотелось бы это увидеть – твою настоящую страсть, – усмехнулась Таэко.
К этому моменту она уже остыла, успокоилась, на сердце полегчало. Таэко вдруг почувствовала ту самую холодную решимость, о которой говорил Сэнкити.
Он угрожал, пугал тем, что разозлится, но это были просто слова: он не посмеет ничего ей сделать. Она видела его насквозь.
Но что это…
У нее словно пелена спала с глаз. Все стало предельно ясно.
Исчезло все лишнее – теперь она видела простую и понятную картину. Не осталось тайн, не осталось загадок, не осталось очарования. В ее мире больше не было ничего мутного, неясного, тревожащего сердце.
Но почему все прояснилось именно сейчас? Таэко понимала, что Сэнкити говорит искренне, но его наивное, как у избалованного ребенка, представление о жизни, эта дешевая философия инфантильных юнцов, которые праздно шатаются по улицам, обесценивали его самого.
Это было похоже на прилежно написанный, но неверный экзаменационный ответ, за который Таэко, будь она строгим преподавателем, поставила бы однозначно непроходной балл – сорок пять из ста.
«Он сейчас честен, как никогда. Все, что сделал, он оправдывает своей философией, хотя на самом деле всегда руководствовался чувствами. Какая все-таки печальная и жалкая искренность. Раньше он никогда не говорил так при мне, и в этом было его единственное очарование для меня. Он был как дверь без таблички, и никто не знал, что скрывается в доме за этой дверью. А теперь он собственноручно накорябал на двери свое имя, выставив его на всеобщее обозрение. Он жил настоящим, но был уверен, что все продумал и рассчитал наперед. Он сам уничтожил все лучшее в себе и даже не осознает этого».
Впервые Таэко почувствовала к нему жалость. Это было странное чувство – раньше она не позволяла себе жалеть Сэнкити, чтобы сохранить очарование, которое находила в его дерзости и тщеславии. Теперь этот запрет был снят.
И едва это случилось, Таэко поняла, что мужчина, которого она так сильно любила, был всего лишь плодом ее воображения.
– Я поняла. Хорошо. Я сделаю, как ты хочешь, – сказала она ласково.
И направилась в кухню.
Сэнкити последовал за ней, но остановился в дверях и с каким-то суеверным страхом наблюдал, как она спокойно и уверенно включает газ.
– Вот, сожги сам, – сказала она. – Свое прошлое лучше уничтожать своими руками. Видишь, негативы тоже здесь.
Она разложила содержимое конверта на плите.
Сэнкити приближался опасливо, как уличный пес, которому внезапно предложили еду. Взгляд был настороженный: Сэнкити не решался поверить, что это не ловушка, и был не в силах даже изобразить радость.
Между ними весело плясали голубые язычки горящего газа.
– Я научу тебя, как это сделать, – продолжала Таэко. – Ты должен внимательно посмотреть на каждую фотографию перед тем, как ее сжечь. Не торопись.
Сэнкити послушно взял в руки первую карточку. Он старался смотреть на нее безразлично, но было видно, каких усилий ему это стоило, – слишком темный и тяжелый груз отпечатался на фотобумаге.
– Еще рано. Подожди… Посмотрел? Хорошо, теперь можно.
Он поднес фотографию к огню.
Пламя быстро охватило ее. И в тот короткий миг, когда снимок ярко вспыхнул, но еще не успел свернуться, потемнеть и превратиться в пепел, на глянцевой бумаге мелькнуло искаженное от наслаждения лицо Сэнкити.
Еще одна фотография. И еще одна. Таэко безжалостно заставляла Сэнкити сжигать их очень медленно. Затем настал черед негативов. Кухня наполнилась едким дымом и горьким запахом плавящейся эмульсии. Глаза у обоих покраснели и слезились.
Когда все сгорело, Сэнкити сжал в ладони горсть пепла, словно желая запечатать в нем свой грех. Затем посмотрел на Таэко и вдруг крепко обнял ее. Это случилось так неожиданно, что она не успела увернуться.
Никогда раньше он не обнимал ее так отчаянно, неистово и обреченно. Он дрожал, рыдал, прижимаясь к ней, а потом, словно в бреду, забормотал ей на ухо:
– Спасибо… Спасибо… Я люблю тебя… Я правда тебя люблю… Честно, я так люблю тебя… Всегда любил….
Сэнкити лихорадочно искал ее губы, но Таэко не позволила себя поцеловать. С трудом высвободившись из его объятий, она отступила, поправляя растрепанные волосы, и спокойно сказала:
– Все. С сегодняшнего вечера ты здесь не живешь. Днем можешь приходить в ателье, если хочешь. Документы на усыновление я оформлю уже завтра. Взамен пообещай, что больше никогда не придешь в этот дом. Собери вещи, я отправлю их по новому адресу, когда ты снимешь себе жилье.
Сэнкити оцепенел и напрягся, будто услышал такое, чего никак не ожидал.
– Уходи. Да, я знаю, что тебе некуда идти, но на эту ночь ты найдешь какой-нибудь отель.
Таэко подошла к двери, распахнула ее и добавила с облегчением:
– Можешь поцеловать меня на прощание, но только так, с открытой дверью.
54
Таэко захотела добавить новизны собраниям «Клуба списанных красавиц» и предложила провести ноябрьскую встречу на свежем воздухе – отправиться куда-нибудь на пикник. Можно было погулять в городском саду Отомэяма-коэн, в окрестностях холма Младых дев, но это было бы слишком претенциозно, и в итоге выбор пал на парк развлечений Мукогаока в префектуре Канагава.
По правде говоря, Нобуко и Судзуко не горели желанием ехать так далеко, но, понимая душевное состояние подруги, не стали возражать.
Стоял прекрасный осенний день. Мягко светило солнце. Таэко взяла свою служебную машину, и три подруги с удовольствием болтали во время поездки, которая затянулась из-за бесконечных дорожных пробок.
Таэко была в прекрасном настроении, ее кожа словно светилась изнутри. Судзуко и Нобуко сразу это заметили и осыпали ее комплиментами с легким намеком на белую зависть. Таэко сама завела разговор на тему, которую подруги тактично обходили стороной. Она рассказала все непринужденно и без хвастовства, так что восхитилась даже вечно критикующая
