Школа плоти - Юкио Мисима
– Разве у Асано Таэко есть муж?
Услышав свое полное имя, Таэко была вынуждена признать поражение.
– Вы ужасный человек. Похоже, вы знаете обо мне все.
– С замужней женщиной я был бы романтичен, а с вами, великой, но хитрой актрисой, могу себе позволить побыть слегка прозаичным.
– А что бы вы сделали, если бы у меня и правда был муж?
– В таком случае я бы тут же стал романтичным.
– Хотелось бы мне сейчас иметь мужа.
Таэко посмотрела на окна седьмого этажа.
В ее квартире было темно, но это не означало, что Сэнкити нет дома. Возможно, он просто лежал в темноте и слушал музыку, как делал иногда. Но даже будь в квартире светло, это бы не означало, что Сэнкити там: он часто уходил, оставляя свет включенным.
В этот миг Таэко приняла решение.
«Какая мне разница, кто что скажет? В конце концов, это моя квартира, и нет ничего плохого в том, что я распоряжаюсь ею, как мне заблагорассудится».
Она повернула голову с тем задумчивым выражением лица, с которым женщина в полумраке смотрит в зеркало пудреницы, и спросила:
– Что ж, тогда, может, зайдете на минутку?
Политик невозмутимо и коротко ответил:
– Не откажусь.
Таэко надеялась, что Сэнкити дома. Он вдруг стал для нее странным, почти священным символом чистоты, и ей казалось, что, если сейчас он ждет в темноте у окна седьмого этажа, она спасена и не станет падшей женщиной.
А если его там нет? Тогда, что бы ни случилось дальше, виноват в этом будет только Сэнкити!
Таэко могла позвонить в квартиру от консьержа по внутреннему телефону, но захотела испытать судьбу. Она решительно вошла в дом и направилась к лифту.
Они очутились вдвоем в кабинке лифта. Политик нежно обнял ее сзади.
Это было похоже на объятия бронзового Будды.
Третий этаж…
Четвертый…
Пятый…
Красные цифры медленно сменяли друг друга в маленьком окошке, и Таэко казалось, что лифт никогда не доедет до шестого этажа.
Точнее, ей хотелось бы, чтобы так оно и было.
43
Включив свет в гостиной, Таэко обнаружила, что Сэнкити нет, и почувствовала себя самой несчастной женщиной в мире. Даже свет, с безжалостной яркостью заливавший комнату, казалось, насмехался над ней.
– Выпьете что-нибудь?
Неохотно пригласив своего спутника войти, Таэко отправилась за бутылкой ликера и воспользовалась этим, чтобы заглянуть в спальню. Она включила свет и убедилась, что Сэнкити нет и там. Ее охватило отчаяние. Ей захотелось заглянуть в каждый шкаф, в каждый ящик кухонного буфета – как если бы они играли в прятки и она рассчитывала найти Сэнкити в темном углу.
Все время, пока другой мужчина ждал ее в гостиной, Таэко пыталась собраться с мыслями. Она с надеждой и одновременно с тревогой ждала, что дверь вот-вот распахнется и войдет Сэнкити. Ах, если бы он вернулся сейчас! Если бы он вошел, увидел ее и осыпал оскорблениями, это стало бы ее спасением, расплатой за грех. Тот, кто мог бы услышать ее сумбурные, нелогичные мысли, рассмеялся бы. Какое «спасение»? Какой «грех»?
Известный политик положил руку ей на плечо.
«Ах, если бы Сэн-тян вернулся сейчас, я бы не позволила себя соблазнить!»
Рука политика скользнула к ее груди.
«Ах, если бы Сэн-тян вошел сейчас, он бы сразу выставил этого мужчину за дверь!»
Политик поцеловал ее – медленно, тягуче.
«Ах, если бы Сэн-тян появился сейчас, я бы оттолкнула этого мужчину…»
Безвольно отдавшись на волю случая, Таэко упустила возможность решать, что делать. Ей казалось, что она разыгрывает любовную сцену перед Сэнкити, словно проверяя, как далеко ей придется зайти, чтобы вызвать его ярость.
Совесть ее не мучила. Теперь ее совесть приняла облик Сэнкити, а значит, отсутствовала, ушла куда-то поразвлечься. Мужчина, который был сейчас с Таэко, наверняка считал ее доступной, развратной женщиной.
Оказавшись на грани измены, она перешла эту грань. Таэко была настолько поглощена мыслями о Сэнкити, а его отсутствие причиняло ей такую боль, что у нее не осталось сил сравнивать поцелуи политика с поцелуями Сэнкити или в объятиях другого мужчины представлять себя в объятиях Сэнкити.
А политик был очень привлекательным, даже красивым мужчиной. Устав от девушек из эскорта и женщин из баров, он нашел в Таэко редкую свежесть. Она не могла тягаться с опытными профессионалками ни по возрасту, ни по мастерству обольщения, но ей было приятно, что он видел в ней эту свежесть. Таэко хотела, чтобы Сэнкити услышал все лестные слова, которые этот мужчина шептал, восхищаясь ее телом!
44
Следующим вечером, лежа в постели с Сэнкити, Таэко нарочито беспечно сказала:
– Знаешь, вчера я тебе изменила.
По тому, как быстро забилось его сердце, она поняла, что Сэнкити изо всех сил сдерживается, чтобы не выйти из себя. Прежде чем признаться ему в измене, Таэко предусмотрительно, будто невзначай, положила пальцы ему на грудь, как на детектор лжи.
К этому времени Таэко уже знала, что ради того, чтобы не потерять лицо, Сэнкити ни за что не покажет свою злость. Но ее немного пугала возможность того, что он может из вежливости притвориться разъяренным. К счастью, пока все было не так плохо. Сердце Сэнкити учащенно забилось, и этот признак гнева полностью удовлетворил Таэко. Как бы ни был хладнокровен Сэнкити внешне, сердце его пока не умело лгать.
– Ты не злишься на меня? – с наигранным спокойствием спросила Таэко.
– Нет. Мы же договорились.
– Точно. К тому же я сама предложила этот уговор. Ну а ты что?
– Я не скажу. Потому что ты-то как раз и разозлишься.
На этот раз его сердце билось ровно.
– Ты слишком самоуверен.
– Самоуверенность у меня в крови.
– Ты не хочешь говорить из доброты… или жестокости?
Таэко сама понимала, насколько это глупый вопрос. Ведь, знай она ответ, с самого начала не попала бы под чары Сэнкити.
– Ну и ладно, – сказала она, понимая, что дальнейшие расспросы лишь причинят ей лишнюю боль. – Давай тогда, как и договаривались, устроим общую встречу. Да, так и сделаем. Так, наверное, будет лучше. Может, тогда все станет ясно.
Эти последние слова она, казалось, произнесла больше для себя, но Сэнкити тут же спросил:
– Что же тебе не ясно?
– Все эта мутная неопределенность.
– Нет никакой неопределенности. Ты просто выдумываешь.
Сказать, что Сэнкити не дорожил вечерами и ночами, проведенными с Таэко, было бы ложью. Последнее время он много занимался, и его студенческая серьезность иногда ее даже разочаровывала. Кроме того,
