Школа плоти - Юкио Мисима
Что-то в Сэнкити завораживало Таэко, не давало ей покоя, и она даже не могла сказать, что именно. Его голос, выражение лица, улыбка, почти незаметные движения, – например, как он слегка хмурился, зажигая спичку, и долю секунды рассеянно смотрел на пламя… Бесчисленное множество мелких деталей, которые, особенно с тех пор, как они начали жить вместе, словно приклеились, облепили ее сердце и душу. И вырваться она никак не могла. Лишиться даже одной из этих мелочей – все равно что содрать с себя кожу, истечь кровью.
Нежелание расставаться с Сэнкити стало для Таэко психологической защитой. В конце концов, кому придет в голову радостно сдирать с себя кожу? Какой смысл смотреть на Сэнкити, представляя, что они уже расстались? Это так же невозможно, как увидеть на небосклоне Южный Крест, если живешь в Северном полушарии. Пока она не выберется из тупика, в который сама себя загнала, все это останется пустыми, размытыми фантазиями.
36
В рёкан они вернулись уже за полночь, приняли ванну и легли на футоны, расстеленные на полу.
Футонов было два, они лежали в центре комнаты вплотную друг к другу, накрытые двумя большими одеялами, пурпурным и фиолетовым. Таэко привыкла спать в кровати, и в ее глазах эта традиционная обстановка была невероятно эротичной. Это место не выглядело подходящим для сна, – скорее, оно напоминало арену для сладострастных поединков, воплощения необузданных фантазий из чувственного мира гравюр укиё-э.
Когда она вышла из ванной, Сэнкити, который мылся первым, уже устроился на футоне. Он лежал на животе, выставив на обозрение мускулистую загорелую спину, и курил. Не отрывая взгляда от сигаретного дыма, он вдруг резко велел:
– Надень юкату и иди ко мне!
– Но…
– Никаких «но»! Надень и иди сюда!
Таэко знала, что ей не идет юката. Даже если они были здесь одни, – точнее, именно потому, что они были здесь одни, – ей не хотелось выглядеть частью неопрятной толпы, которую она видела в городе этим вечером. А главное, Таэко не знала, как правильно надевать такую одежду. Юката, которую для нее приготовили в гостинице, аккуратно свернутая, лежала в лакированном коробе вместе с широким бледно-розовым поясом сигоки и нижним поясом такого же нежного цвета. Таэко встала перед зеркалом и, помучившись, надела юкату, но ей казалось, что в таком виде она выглядит неуклюже и неряшливо.
Она украдкой взглянула на Сэнкити – он все так же лежал на футоне. В полумраке лопатки на его мускулистой загорелой спине походили на сложенные крылья. Свет ночника в изголовье рассеивался в воздухе, наполненном струящимся табачным дымом.
Внезапно у Таэко возникла ужасная мысль, прежде непредставимая для нее, – мысль, от которой она содрогнулась. «Если бы этой ночью я смогла добиться от Сэнкити согласия на двойное самоубийство влюбленных, какое это было бы счастье!»
На мгновение перед ее глазами промелькнул яркий образ, фотография из отдела убийств (хотя она никогда не видела таких фотографий): мертвые мужчина и женщина в разметавшихся гостиничных юкатах лежат на полу, будто сломанные куклы… Отвратительное зрелище, но в то же время великолепное – подобно тому, как черные обугленные остатки листвы напоминают о великолепном костре, полыхавшем накануне, оно напоминало о ночи ужасающего счастья и экстаза.
«Двойное самоубийство влюбленных… Ах, если бы только я могла убить Сэнкити…» На самом деле мысль была банальная, и раньше Таэко сочла бы ее смехотворной, но сейчас она казалась свежей и оригинальной. Она представила, как этот юноша, который постоянно тревожил ее мысли, станет послушным, молчаливым и податливым, превратившись в безжизненный труп, но сохранит присущую ему «ледяную холодность». «Какое же это будет облегчение!»
Конечно, это была лишь мимолетная фантазия, и Таэко уже подумала, что выбросила ее из головы. Но когда Сэнкити, в котором ее жалкий вид почему-то разжег похоть, грубо рванул и распахнул на ней юкату и зарылся лицом в ее груди, перед Таэко снова возникла тень смерти. Аромат бриллиантина от волос Сэнкити достиг ее ноздрей и напомнил ей дым благовоний на похоронной церемонии. Мысль о том, что эта ночь, возможно, станет их последней ночью любви перед смертью, разгорячила Таэко.
Никогда прежде смерть так явственно не чувствовалась в слиянии их плоти, словно приправа, придающая блюду особую остроту. Было в этой фантазии нечто безумное и детское, но Таэко всем своим существом испытывала экстаз, близкий к экстазу влюбленного самоубийцы.
Сладкое наслаждение смертью… Таэко придумала эту подмену, чтобы избавиться от страха разлуки. Ведь если разрыв – это смерть души, то физическая смерть, смерть тела, должна означать прямо противоположное. По сути, через эту обратную логику она пыталась развернуть на сто восемьдесят градусов безвыходную ситуацию, в которой оказалась.
Нежно-розовый пояс юкаты с тихим шелковым шелестом скользнул в полумрак комнаты.
Вскоре Таэко заплакала от наслаждения. Вокруг них не осталось никого и ничего: ни тайн, ни любопытных взглядов, ни притворства. Были только они – двое влюбленных, отвергнутых миром, и они любили друг друга отчаянно, как потерпевшие крушение в бескрайнем океане отчаянно гребут в спасательной шлюпке.
Малейший толчок локтем, любое прикосновение Сэнкити были понятны Таэко, она предугадывала его желания. Одно движение плавно перетекало в другое, словно замкнутые звенья бесконечной цепи. Как мелкие цветные осколки калейдоскопа переходят от одной фигуры к другой, создавая все новые и новые композиции, так и они создавали бесконечные сочетания, их воображение не знало границ.
Таэко казалось, что, если она ослабит хватку, отпустит хоть на миг эти сильные плечи, ее унесет в бурное море, где она исчезнет безвозвратно и больше никогда не всплывет. В краткие минуты передышек Сэнкити развлекался тем, что щелкал ее по носу или неожиданно чмокал в кончик носа. Таэко, которая терпеть не могла животных, познала, что чувствует хозяин, обожающий свою собаку.
Их тела источали все более насыщенный пряный аромат, подушки были отброшены далеко за пределы круга света от ночника в изголовье. Таэко казалось, что никогда прежде они не любили друг друга так просто и так чисто – без малейшей тени мысли, лишь телесной любовью, в которой растворялось все остальное. Хорошо это или плохо – уже не имело значения: они вдвоем достигли некой грани, к которой подошли
