История Майты - Марио Варгас Льоса
– Меня так перетряхнуло днем, что захотелось еще потолковать с тобой, – сказал тот. – Ты очень устал?
– Вовсе нет, пойдем ко мне, – похлопал его по плечу Майта. – Я и сам взбудоражен. Потому что, как сказал Вальехос, это чистый динамит.
Ходили слухи, звучали сплетни, делались намеки, и даже во дворах Сан-Маркоса разбрасывали листовки с обвинениями. В том, что Майта внедрен? Подослан? Тут же появились две статьи, где, смущая умы, разъяснялось, чем на самом деле занимался Майта.
– Его считали провокатором? – напрямик говорю я. – Но вы тем не менее…
Сенатор Кампос вскидывает руку, не давая мне договорить.
– Мы, как и Майта, были троцкистами, а эти нападки исходили от московитов, так что поначалу мы не придавали им значения, – объясняет он, пожимая плечами. – Люди из РРП ежедневно вешали на нас всех собак и призывали к покаянию. Между троцкистами и московитами никогда не утихал каинизм[20]. И принцип был: «Злейший враг – тот, кто ближе всех: с ним надо покончить, даже если для этого придется заключить сделку с дьяволом».
И замолкает, потому что к нам подходит очередной журналист с вопросом, правду ли пишут в газете о том, что он, испугавшись угроз, готовит бегство за границу под предлогом новой операции на покалеченной ноге. «Чистейшая клевета, – смеется он в ответ. – Только смерть разлучит меня с перуанцами». Журналист, придя от этой фразы в восторг, удаляется. Мы заказываем еще кофе. «Я знаю, что здесь, в конгрессе, мы пользуемся привилегией пить кофе несколько раз в день, что для остальных перуанцев стало непозволительной роскошью. Но это ненадолго. Запас, имеющийся у хозяина, небесконечен». Потом он распространяется о тяготах войны, таких как нормирование продуктов, неуверенность в завтрашнем дне, психоз, который вызывают у людей слухи о вторжении иностранных войск.
– Товарищам московитам, несомненно, – неожиданно увязывает он это с тем, о чем говорил мне раньше, – хорошо платили за такие сообщения. Понятно, откуда ветер дует. Москва, КГБ. Это от них становилось известно о двуличии Майты.
Он вставляет сигарету в мундштук, берет его в рот, посасывает, снова растирает ногу. Хмурится, словно спрашивая себя, не слишком ли далеко он зашел в своих откровениях. Они с моим одноклассником сражались бок о бок, лелеяли одни и те же политические мечты, делили поровну тяготы подполья и преследований. Как же он мог с таким безразличием сообщить мне, что за гнусная тварь был этот Майта?
– Вы же знаете, что он много раз сидел в тюрьме. – Он стряхивает пепел в порожнюю кофейную чашечку. – И там его должны были шантажом склонить к сотрудничеству. Одних каталажка закаляет, других – размягчает.
Он смотрит на меня, оценивая, какой эффект произвели его слова. Он спокоен, уверен в себе, и на лице его – любезное выражение, которое он не теряет даже в самых ожесточенных дискуссиях. Почему он так ненавидит своего старого товарища?
– Такие вещи всегда трудно доказать.
Там, в каком-то миге прошлого, Майта, неузнаваемо замотанный засаленным шарфом, передает тетрадки, где симпатическими чернилами записаны имена, планы, адреса, какому-то военному, на котором неладно сидит штатское платье, и недоверчивому чужестранцу, путающемуся в испанских предлогах.
– Не трудно, а невозможно, – поправляет меня сенатор. – Но тем не менее однажды это удалось. – Он набирает воздуху и приводит в действие гильотину. – Во время правления генерала Веласко мы обнаружили, что нашими спецслужбами практически руководило ЦРУ. Всплыло множество имен. И среди них – имя Майты. Мы прикинули, сопоставили, припомнили кое-что. Он стал вести себя подозрительно после своего знакомства с Вальехосом.
– Это тягчайшее обвинение, – говорю я. – Сотрудник военной разведки, агент ЦРУ и одновременно…
– Сотрудник… агент… Слишком громкие слова, – поправляет он. – Осведомитель, орудие, быть может жертва. Вы говорили с кем-нибудь еще из тех, кто знавал Майту в ту пору?
– С Мойзесом Барби Лейвой. Мыслимо ли, чтобы ему ничего не было известно об этом? Мойзес принимал участие в подготовке к акции в Хаухе, он даже виделся с Майтой накануне…
– Мойзес вообще многое знает, – улыбается сенатор.
Может быть, он сейчас откроет мне, что и Мойзес – агент ЦРУ? Нет, он никогда не бросит такое обвинение директору центра, который опубликовал уже два его социально-политических исследования, а к одному из них сам написал предисловие.
– Мойзес – человек осмотрительный, обремененный интересами, которые надо защищать, – не без сарказма роняет сенатор. – Он исповедует философию, сводящуюся к формуле «что было, то сплыло». Лучшая философия для тех, кто хочет избежать проблем. Я же, на свою беду, – другой породы. Язык за зубами держать не умею. И благодаря обыкновению говорить, что думаю, стал хромоногим. И это же в любую минуту может доконать меня. А выиграл лишь право не стыдясь смотреть в глаза моей семье.
Минуту он сидит, потупясь, словно стесняется, что позволил себе предать огласке такую автобиографическую подробность.
– И какого же мнения о Майте он придерживается сейчас? – спрашивает он, по-прежнему разглядывая носы своих башмаков.
– Считает, что Майта – довольно наивный идеалист, – говорю я. – Человек безрассудный, конфликтный, однако революционер до мозга костей.
Окутанный дымом сенатор пребывает в задумчивости.
– Знаете поговорку «Дерьмо не тронь – не завоняет»? – И, немного помолчав, договаривает с улыбкой: – В ту ночь, когда мы исключали Майту из партии, не кто иной, как Мойзес, выдвинул обвинение в том, что его внедрили к нам.
Я потерял дар речи: в маленьком гараже, превращенном в трибунал, некий громогласный юнец по имени Мойзес, завершая свою обвинительную речь, выкладывает ворох неопровержимых обвинений. Доносчик! Стукач! Скорчившись под плакатом с портретами вождей, бледный Майта не произносит ни слова. Дверь открылась, и вошел Анатолио.
– Ну, кажется, удалось прорваться в сортир, – приветствовал его Майта.
– Уф, наконец-то могу дышать свободно, – засмеялся Анатолио, закрывая дверь. Он намочил волосы, лицо и грудь: на коже блестели капельки воды. В руке у него была рубашка, и Майта увидел, как он аккуратно расстелил ее в изножье топчана. «Совсем цыпленочек», – подумал Майта. Кожа туго обтягивала костлявый торс, на груди влажно курчавились волосы. Руки у него были длинные, но соразмерные. Майта впервые увидел его четыре года назад на конференции в профсоюзе строительных рабочих. Ораторов постоянно перебивали мальчишки из Союза коммунистической молодежи: хором заводя старую, в зубах навязшую песню про Троцкого
