История Майты - Марио Варгас Льоса
– Мы тебя проводим, – говорит Хуанита.
Выйдя за порог, в сумерках, которые вот-вот сменятся темнотой, мы немного поспорили. Я говорил: не стоит, я оставил машину примерно в километре отсюда, к чему вам такие прогулки ночью.
– Да уж не из учтивости, – говорит Мария. – Не хотим, чтобы тебя снова ограбили.
– А с меня сейчас нечего взять, – говорю я. – Ключи от машины и вот эта тетрадка. Да и в ней немного записано. То, что не остается в памяти, для романа не годится.
Однако разубедить их не удается, и они выходят со мной в смрадную грязь квартала. Они идут по бокам, и я называю их своими телохранительницами, покуда мы ступаем вдоль безумного нагромождения лачуг, землянок, ларьков, хлевов, барахтающихся в грязи существ, выныривающих невесть откуда собак. Кажется, что все здешние обитатели вышли к дверям своих жилищ или прогуливаются по жидкой грязи: звучат разговоры, шуточки, иногда – брань. Порой я, хоть внимательно смотрю себе под ноги, спотыкаюсь о камень или на рытвине, а мои спутницы идут так уверенно и свободно, словно знают все препятствия наперечет.
– Грабежи и разбой – хуже политических преступлений, – говорит Хуанита. – Всему виной безработица и наркотики. Разумеется, тут всегда хватало ворья. Но раньше местные дома у себя не бесчинствовали, а отправлялись грабить богатых куда-нибудь подальше. Но из-за все той же безработицы и наркотиков, из-за войны у них исчезло чуть ли не начисто само понятие добрососедства. Теперь бедняки грабят и убивают бедняков.
Это стало сущим бедствием, добавляет она. Чуть стемнеет, без ножа в кармане никто на улицу не сунется, если только ты не головорез или не до чертей допившийся забулдыга, потому что все знают – ограбят. Воры вламываются в дома средь бела дня, а грабежи теперь часто вырождаются в убийства. Люди охвачены самым беспросветным отчаяньем, и от этого-то и происходит все, что происходит. Вот, к примеру, когда в соседнем поселке жители поймали какого-то бедолагу, который пытался изнасиловать девочку, его облили керосином и сожгли заживо.
– Вчера тут обнаружили лабораторию, где изготовляли кокаин, – говорит Мария.
Что подумал бы обо всем этом Майта? В его времена наркотиков практически не существовало: это была изысканная забава богемных прожигателей жизни. Зато теперь… Теперь нельзя хранить медикаменты в амбулаториях, слышу я. Их теперь уносят домой и прячут в потайных местах, где-нибудь под сундуками. Потому что каждую ночь здешние жители шарят в поисках таблеток, ампул, порошков. Не для лечения – на то есть амбулатории, где лекарства выписывают бесплатно. А для кайфа. Они уверены, что любое лекарство содержит наркотик, и глотают все, что попадется под руку. И многие приходят наутро в поликлиники с жалобами на понос, рвоту и еще что-нибудь похлеще. Местные мальчишки опьяняются кожурой бананов, листьями древовидного дурмана, смолой, всем, что только можно себе представить. Что сказал бы об этом Майта? Угадать не могу, а кроме того, не могу сосредоточиться на воспоминании о нем: его лицо то возникает передо мной, то исчезает, как манящие огни.
Дойдя до помоек, слышим, как хрюкают и возятся там обитатели хлевов. Смрад становится все плотнее и гуще. Я настоятельно прошу монахинь вернуться домой, но они отказываются. Это самый опасный участок. Потому ли я не могу сосредоточиться на Майте, что перед лицом такого ужаса его история блекнет и испаряется? Любой незнакомец становится здесь вожделенной добычей – это слышится мне голос Марии?
– Это еще и «квартал красных фонарей», – добавляет Хуанита. Или же дело тут не в Майте, а в том, что при виде этой жути литература становится чем-то зряшным и ничтожным? – Плачевная участь, а? Продавать себя, чтобы выжить, само по себе ужасно. Но делать это здесь, среди куч мусора и свиней…
– Клиенты находятся, – отвечает Мария.
Тягостная мысль приходит мне в голову. Да, подобно тому канадскому священнику, о котором рассказал мне Майта, я тоже позволяю отчаянию пересилить меня, и я не напишу этот роман. Он никому не поможет; при всей своей эфемерности роман – это нечто, тогда как отчаяние – ничто. Неужели они чувствуют себя в безопасности, ковыляя вечером по этому кварталу? До сих пор, слава богу, ничего не случалось с ними. Даже буйные пьяницы, которые вполне могли бы не знать их в лицо, не попались.
– Да нет, просто мы очень уродливы и никого не можем прельстить, – с хохотом говорит Мария.
– Тут на двоих медиков напали, – говорит Хуанита. – Но они тем не менее продолжают ходить по вызовам.
Я пытаюсь продолжить разговор, но отвлекаюсь, я стараюсь снова думать о Майте, но и это не получается, потому что его образ снова и снова смешивается с образом Эрнесто Карденаля – таким, каков был поэт, когда – лет пятнадцать назад это было? – приезжал в Лиму и произвел такое впечатление на Марию. Я не сказал им, что тоже ходил послушать его в Национальный институт культуры и в Театр Пардо-и-Альяга и что тоже остался под сильным впечатлением. Не сказал и о том, что горько жалею, что слышал его, потому что с тех самых пор не могу читать его стихи, которые прежде мне так нравились. Но ведь это несправедливо, а? И как одно вяжется с другим? Должно вязаться, но как – объяснить не могу. Однако же как-то вяжется, раз я это испытал на себе. Он появился на сцене одетый под Че Гевару и в начавшейся дискуссии на демагогию провокаторов из зала отвечал демагогией еще более хлесткой, нежели они хотели бы услышать. Он делал и говорил все то, что нужно, чтобы заслужить одобрение и снискать аплодисменты самых твердолобых зрителей: Царство Божье ничем не отличается от коммунистического общества; Церковь стала шлюхой, но благодаря революции вновь обретет утраченную чистоту, как произошло сейчас на Кубе; Ватикан, логово капиталистов, который всегда защищал интересы власть имущих, сделался теперь лакеем Пентагона; однопартийная система на Кубе и в СССР означает, что элита служит ферментом трудящихся масс, в точности так, как хотел Христос, который создал Церковь из народа; выступать против каторжных трудовых лагерей в СССР аморально, потому что тем самым подпеваешь капиталистической пропаганде. И, наконец, финал, когда, театрально помахивая руками, он заявил во всеуслышание, что недавний циклон в Никарагуа был вызван испытаниями американских баллистических ракет… До сих пор во мне живо ощущение фальши и фиглярства, оставленное этим выступлением. И с тех самых пор я избегаю личного знакомства с писателями, творчество которых мне нравится, дабы не вышло у меня с ними то, что вышло с Эрнесто Карденалем: со страниц его книг, разъедая их, как кислота,
