История Майты - Марио Варгас Льоса
– Какое же?
– Отчаянье и ярость, которые день и ночь соседствуют с голодом и болезнями… ощущение своей беспомощности перед этой несправедливостью, – все так же мягко и осторожно произнес Майта, и монахиня заметила, что он едва шевелит губами. – И прежде всего – осознание того, что люди, которые могли бы что-либо сделать, не делают ничего и никогда. Я имею в виду политиков, богачей, тех, кто, как говорится, бога за бороду держит, кто правит миром.
– И вот… вот из-за этого утратить веру? – ошеломленно сказала сестра Вальехоса. – Казалось бы, это должно укрепить ее… должно…
Тон Майты стал жестче:
– Как бы крепка ни была вера, настает момент, когда говоришь: довольно! Не может быть, чтобы единственным лекарством от этой вопиющей несправедливости было обещание вечной жизни. А ведь было именно так, матушка. Люди видели, что ад – вот он, на улицах Лимы. Особенно в Монтоне. Вы знаете, что такое Монтон?
Возникший одним из первых городской район, он ничем не хуже, не бедней того, где живут Хуанита и Мария. Так уж совпало, что после признания Майты монахине положение сильно осложнилось: трущобы расползались все шире, а к нищете и безработице добавились убийства. Неужели и впрямь то, каким стал Монтон полвека назад, превратило блаженного в мятежника? Однако жизнь в этом мире тем не менее не воздействовала схожим образом на Хуаниту и Марию. Обе не производили впечатления людей отчаявшихся, или смирившихся, или пылающих яростью, и, насколько я могу судить, тесное соседство с этим каждодневным зверством не убедило их, что единственное решение – в убийствах и бомбах. Обе остались глубоко верующими, не так ли? По-прежнему ли гремело эхо выстрелов на пустыре Лурина?
– Нет. – Вальехос прицелился и нажал на спуск, и выстрел треснул тише, чем ожидал Майта. Ладони его взмокли от возбуждения. – Это было не для меня, я наврал. На самом деле я привез эти книжки в Хауху для хосефинов[16]. Я доверяю тебе, Майта. И расскажу такое, чего не рассказал бы даже человеку, которого люблю больше всего на свете, – моей сестре.
С этими словами он вложил автомат в руки Майте. Показал, куда упирать, как снимать с предохранителя, целиться, нажимать на спуск, заряжать и перезаряжать.
– Ну и зря, о таком не рассказывают, – с укором сказал Майта: голос его звучал иначе после того, как от пуль, выпущенных его рукой, затрясся ствол и дрожь от очереди отдалась во всем теле. Вдалеке простиралась песчаная пустошь – желтоватая, охристая, голубоватая, равнодушная. – Ради элементарной безопасности. И это касается не тебя, а остальных, как ты не понимаешь? Со своей жизнью человек имеет право делать все, что в голову взбредет. Но подвергать риску товарищей, революцию, всего лишь, чтобы показать, что доверяет другу, – нет. А если бы я работал на полицию?
– Не гож ты для этого дела, – рассмеялся Вальехос. – И даже если бы захотел, все равно стукача из тебя бы не вышло. Ну, что? Правда же, это проще простого?
– Да, в самом деле, очень просто, – кивнул Майта, ощупывая ствол и чувствуя, как обжигает пальцы. – И больше ни слова о хосефинах. Не нужны мне такие доказательства дружбы, чушь это собачья, а не дружба.
Поднявшийся горячий ветер стал швырять в лица песчинки. Ничего не скажешь – место лейтенант выбрал правильное: в этой пустыне никто выстрелов не услышит. Однако не стоит думать, что он уже всему научил Майту. Самое главное – научиться не заряжать-разряжать, целиться и стрелять, а разбирать-собирать и чистить оружие.
– Я тебе не просто так это рассказал, – сказал Вальехос, показывая, что надо возвращаться на шоссе, пока облако пыли не накрыло их. – И мне нужна твоя помощь, брат. В колледже Святого Иосифа – там, в Хаухе, – есть несколько мальчишек. Совсем зеленые, учатся классе в четвертом-пятом. Мы подружились, когда в футбол играли в тюремном дворе.
Отвернув головы от ветра, увязая по щиколотку в рыхлом песке, они шли вперед, и Майта так заинтересовался словами Вальехоса, что вдруг позабыл о стрельбе и о том восторге, который охватывал его еще минуту назад. Но, переборов любопытство, все же не преминул напомнить:
– Не рассказывай ничего такого, о чем потом пожалеешь.
– Да молчи уж… – Вальехос, спасаясь от песка, обвязал лицо платком. – Ну и вот: сперва футбол, потом пиво пили, на вечеринки ходили, в кино, разговаривали много… И когда сдружились, я постарался научить их всему тому, что узнал от тебя. Помогает мне их учитель из колледжа Святого Иосифа. Говорит, что он тоже социалист.
– Он учит марксизму? – спросил Майта.
– Ну да, это ведь настоящая наука, – размахивал руками лейтенант. – Противоядие от всей этой идеалистической, метафизической похабени, которой их пичкают. Как со свойственной тебе образностью сказал бы ты, брат мой.
Совсем недавно, обучая Майту обращению с оружием, это был властный и умелый атлет. А теперь – застенчивый паренек, который смущался, рассказывая то, что рассказывал. Майта смотрел на него сквозь завесу песчаного дождя. И представлял, как женщины целуют это резко очерченное, правильное лицо, впиваются в красиво вырезанные губы, извиваются под этим литым телом.
– Знаешь, ты меня просто ошеломил, – воскликнул он. – Я-то думал, мои лекции по марксизму наводят на тебя скуку смертную.
– Ну, бывает иногда, врать не стану, а иногда перестаю что-либо понимать, – признался Вальехос. – Вот, скажем, перманентная революция. Слишком много там разного для одного понятия. У моих ребятишек голова бы пошла кругом от такого, мозги бы закипели. Потому я и прошу тебя приехать в Хауху. Приложи руку к этому. Эти ребятишки – настоящий динамит, Майта.
– Ну, конечно, мы остаемся монахинями, хоть и не носим облачение, – улыбается Мария. – Мы не обеты даем, а выполняем свои обязанности. Нас освободили от преподавания в колледже и разрешили работать здесь. Община помогает чем может.
Интересно, есть ли у Хуаниты и Марии ощущение того, что от них, поселившихся в этом квартале, есть действенная помощь? Наверняка – иначе не объяснить, зачем они в нынешних обстоятельствах идут на такой риск. Дня не проходит без покушения на священника, монашку, социальную работницу. Оставляя в стороне вопрос, есть от них польза или нет ее, нельзя не позавидовать их вере, в которой они черпают силы противостоять каждодневному ужасу. Говорю им, что, покуда добирался до их жилища, мне казалось, что прохожу все круги ада.
– Там, наверное, еще хуже, – без улыбки замечает Хуанита.
– Ты раньше не бывал в этом новом поселке? – вмешивается Мария.
– Нет, в Монтоне не приходилось, – отвечает
