Впервые замужем - Павел Филиппович Нилин
На крыльце застучали чьи-то ноги в мерзлых валенках. Кто-то хозяйственно счищал с них снег и при этом яростно притопывал, сотрясая шаткое крыльцо. Ни у кого не было сомнения, что это идет командир Базыкин, Ерофей Кузьмич. Значит, он нашелся все-таки. И их нашел, своих бойцов.
Все настороженно взглянули на дверь.
Плотно притворенная и чуть пристывшая, она долго не отворялась, только взвизгивала, когда ее дергали снаружи. Наконец распахнулась со звоном и скрипом, и из морозного облака, ворвавшегося в избу, вышли на свет угасающей лампы две фигуры, старичок и юноша – Авдей Петрович Икринцев и неразлучный с ним племянник Ванюшка Ляйтишев.
– Это чего такое? – спросил Авдей Петрович, забыв, должно быть, поздороваться. И строго посмотрел на всех. – Чистые, ей-богу, французы…
– Почему французы? – обиделся за всех старик Захарычев.
– По обличью, – сказал Авдей Петрович. – По обличью вы, я гляжу, похожи на французов, какие они были в одна тысяча восемьсот двенадцатом году под Москвой. Есть даже такая картина – мерзлые французы. И вот вы тоже…
Захарычев, как, наверно, все здесь сидевшие, был задет этими словами. Но достойно ответить Икринцеву не сумел. И никто, должно быть, не сумел ответить. Или не хотели отвечать.
А Икринцев дальше спрашивал, уже посмеиваясь, почему эти партизаны так тихо сидят, почему их в деревне не видно, почему у них печка холодная.
– Разве положено военным лицам вот этак сидеть – без движения?
В голосе его проскальзывали начальнические нотки, хотя начальником Авдей Петрович никогда не был.
Он хотя и служил в разведке у знаменитого Башлыкова, но был, в сущности, таким же, как все, рядовым. И так же, как все, только что совершал отступление через тайгу, так же, как все, увязал в глубоких обледеневших сугробах, так же, как все, карабкался на горы бурелома.
Но полушубок на нем, и шапка, и валенки были сейчас заметно исправнее, чем у всех. Будто он вышел не из тайги, а приехал с ярмарки. И молодцеватый вид его внушал уважение.
Даже больше того. Все почему-то почувствовали себя немножко виноватыми перед ним, таким крепким, самостоятельным стариком. Все стали поспешно одеваться.
А Авдей Петрович уже откровенно командовал.
Еще раз пощупав печку, он сказал, что ее сейчас же надо топить, просто немедленно.
– Надо хворост пойти собрать. Тут вон, глядите-ка, какие жерди лежат у избы под снегом. Надо бы их вытащить из-под снега, переломать. Вот тебе и дрова…
Перед ним, удивленно глядя на него, стоял, подогнув одну ногу, Семка Галкин.
Авдей Петрович кивнул на него.
– Вот ты, молодой человек, например, чего стоишь? Сходил бы хворосту принес. Ведь оно для всех, тепло, необходимо. Даже птица, хотя бы воробей, заботится об своем тепле…
– Воробей тут ни при чем, – сказал Семка, растягивая слова. – А у меня, понимаешь ли, какое дело – судорога правой ноги. Наверно, надо так считать, что ревматизм развивается. Меня сейчас палкой гони обратно через тайгу, я ни за что десяти шагов не сделаю…
Он сказал это как бы с сожалением, но и с оттенком гордости. И покосился на Ванюшку Ляйтишева, на племянника Авдея Петровича.
– Так чего ж ты тут находишься? – обеспокоенно спросил Ванюшка. – Тебе в таком случае немедленно надо на курорт ехать, на кислые воды. Разве же тебе можно воевать в таком положении? Ты же тяжелобольной герой об одной ноге…
Все отрадно хохотнули.
– А в чем дело? – покраснел Семка Галкин. – Откуда вы такие явились? Может, я действительно болею…
– Так лезь скорее на печку, – посоветовал Ванюшка. – Лезь, я тебя подсажу…
– Будя, лобанчик, – остановил племянника Авдей Петрович, – не конфузь молодого человека. Он еще сам одумается…
– Да он меня и не оконфузит никогда, – сказал Семка. – Подумаешь… И правда, лобанчик, – усмехнулся он, поглядев на излишне выпуклый лоб Ванюшки, когда тот снял свою лохматую японскую шапку и хлопнул ею об стол:
– Трофейная.
Белобрысый, маленький, курносый, Ванюшка смотрел на людей исподлобья, но не сердито, а весело, озорно.
Скинув полушубок и оправив рубаху под ремнем, он опять повернулся к Семке.
– У нас в Чите жил один такой…
– Ах, вы из Читы? – почему-то удивился Семка.
– Вот именно, – подтвердил Ванюшка. – Так вот, у нас в Чите жил один такой царский генерал Хрубилов. У него вот тоже такая же, как у тебя, болезнь была. Он ходил вот эдак…
И Ванюшка ловко изобразил, как передвигался генерал на развинченных ножках.
Все опять засмеялись.
– Будя! – уже строго крикнул на племянника Авдей Петрович. – Нашел себе занятие! – И спросил Семку: – А ты чего, молодой человек, правда, ходить не можешь?
– Да ну вас! – отмахнулся Семка.
И вышел на улицу в одной рубахе.
* * *
Минут через пять он принес охапку хвороста и сердито бросил ее у печки.
Потом другие пошли за хворостом. И скоро у печки выросла гора дров.
– А ты чего за дровами не идешь? – спросил Семка Ванюшку. – Или тебе не положено? Все фокусы показываешь, насмешки строишь. Будто шибко образованный. Не люблю я таких людей…
– Каких? – поинтересовался Ванюшка, прищурившись.
– Вот как ты с дядей, – показал на старика Семка. – Он тоже вон всех поучает, это… как это… экзаменует… А сами-то вы…
– За дядю я ручаться не могу, – улыбнулся Ванюшка, – а меня, если я захочу, ты можешь очень сильно полюбить. Прямо сразу. – И еще хотел что-то сказать, но его отозвал дядя.
Дядя уже растопил плиту, отыскал ведро и послал племянника за водой. А сам пошел во вторую половину избы, к хозяевам, поспрошать, нет ли у них посудины какой-нибудь чай вскипятить.
Хозяева сидели на своей половине, как куры, нахохлившись. Их испугал шум передвижения войска, и они делали вид, что спят. Так лучше всего. Неизвестно ведь, что за люди вошли в деревню. На прошлой неделе тут проходили японцы, ловили гусей, озоровали с девками, одного человека повесили. Потом появились какие-то новые – американцы, что ли, в толстых шнурованных башмаках, крупные, гладкие, как сытые кони, увели с собой двух женщин, сказали, что накажут за агитацию. А теперь опять вот какие-то люди пришли…
Авдей Петрович разговорился с хозяевами. Они подивились, что такой старик тоже воюет, послушали краткий его рассказ про войну и еще подивились. Оказалось, что по годам он чуть ли не старше хозяйского дедушки, еле живого от древности. А молодых-то мужиков в деревне не осталось. Все воюют. Что ж делать?
В конце концов хозяйка вынесла партизанам несколько кружков мороженого молока, чугун вареной картошки, две буханки
