По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский

— Дядя Петя?.. Ну, а я тетя Катя. А это дочки — Нина, Шура и Казя. И вот еще маленькая Аллочка.　

— Рановато вам таких больших дочерей иметь.　

— Так ведь я уже не молоденькая. — Она как-то очень по-хорошему улыбнулась. — А скажите, вы настоящий дядя Петя? Настоящий?　

— Ясно, что не поддельный.　

— Ну да. Конечно. — Она смутилась. — Но ведь мы думали, что, если дядя, значит старик, вот с такой бородой… А вы вон какой.　

— Стало быть, разочаровались?.. Придется бороду отпускать.　

Они засмеялись.　

— Вы не обижайтесь.　

— Что мне обижаться?.. А как вас зовут все-таки? Не стану же я вас тетей Катей величать.　

— Дармостук, Екатерина Георгиевна.

Секретарь парторганизации 1-й бригады Е. Г. Дармостук

— Гм… Неудачная фамилия.　

Она вспыхнула:　

— Не я ее выдумывала.　

— А вы тоже не обижайтесь.　

И снова все засмеялись.　

Разговор стал непринужденным, как у давно знакомых людей, и затянулся надолго. Я расспрашивал, Екатерина Георгиевна рассказывала, Нина и Шура дополняли. И вовсе они не были ей дочерьми. Нина Батоговская и Шура Дорошенко встретились с ней только во время войны, в отряде, и общая работа породнила их.　

В самом начале разговора по тону первых фраз мне показалось, что Екатерина Георгиевна — человек, много перенесший и много повидавший. Так оно и было на самом деле. Жизнь с детства не баловала ее. Родилась она в семье киевского рабочего-пекаря. Отца взяли в солдаты, служил он денщиком у какого-то полковника в Бессарабии. Там они и жили. Мать умерла, когда девочке было всего два года. Отец, окончив службу, женился во второй раз, и его новая жена оказалась для Кати самой черствой мачехой: заставляла работать лет с семи, а в школу не пускала. Училась Катя тайком, кое-как, вместе с подружкой-школьницей. Когда началась первая мировая война, отца призвали, и вскоре он был убит на фронте где-то в Галиции. Жить стало еще труднее. В конце концов Катя не выдержала и в 1916 году сбежала от мачехи в Киев — спасибо, добрые люди довезли в солдатском эшелоне. Поступила работать на сахарный завод. Это было немногим лучше, чем у мачехи: голодно, холодно, одиноко… Произошла революция, потом началась гражданская война. Тяжелые времена переживала тогда Украина. Но жизнь поворачивалась по-новому, по-новому открывался перед Катей мир. Везде шли собрания и доклады, лекции и митинги, на которые люди приходили зачастую прямо с работы, не успев еще ни отдохнуть, ни поесть. Приходили и до хрипоты спорили о таких вещах, про которые Катя раньше и не слыхивала: о правах трудящегося человека, о равноправии женщин, о счастливой жизни для всех и о том, что эту жизнь мы сами должны построить и построим своими силами. Это воодушевляло девушку. Девятнадцати лет вступила она в комсомол. Сначала было очень трудно, сама выступать не смела — боялась своей　малограмотности, дивилась выступлениям других, жадно слушала их и читала, читала, читала. Когда ей поручили сделать доклад о Международном женском дне, ее бросило в пот: да ведь ей и рта не раскрыть в большом переполненном работницами зале! Но оказалось, что у нее много хороших слов для этих женщин. Доклад прошел благополучно. С этого и началось — Катя стала одной из самых активных комсомолок в своей ячейке.　

В 1924 году ее выдвинули районным женорганизатором. Новое дело — новые трудности. Целыми неделями приходилось скитаться по деревням, учить, объяснять, организовывать. Приходилось спорить и с самими женщинами, и с председателями сельсоветов и комнезамов, и с упрямыми мужьями, не хотевшими признавать за женами никаких прав.　

В 1926 году Екатерину Георгиевну приняли в партию, и в партии она была такой же активной, как в комсомоле. Жизнь коммунистки, неизменно в течение ряда лет состоящей в райпартактиве, — не всякий знает эту жизнь. Муж Екатерины Георгиевны — Андрей Григорьевич Малявко, тоже коммунист, — занят был не меньше ее, и все заботы о семье, разумеется, лежали на ней. Стряпать и стирать, мыть полы и штопать — на это, кажется, никакого времени не хватит. А ведь надо еще выполнять партийные поручения, ездить по селам, участвуя в многочисленных кампаниях, работать над собой, много и серьезно читать, воспитывать детей, чтобы они выросли настоящими людьми, достойными своего века. Трудно было даже минуту свободную выкроить. Но Екатерина Георгиевна была счастлива, отдавая все свое время Родине, партии и семье.　

В 1940 роду А. Г. Малявко переброшен был на работу в Устилуг на Волыни, и Екатерина Георгиевна, вместе в двумя дочерьми и маленьким сыном, переехала туда вслед за мужем.　

Городок этот, живописно расположенный на высоком берегу Западного Буга, в прошлом одно из самых захолустных местечек панской Польши, недавно стал советским пограничным городом. Жители — украинцы и местечковые евреи, ремесленники, мелкие торговцы, служащие, которых паны и в грош не ставили, — только теперь почувствовали себя людьми. Устилуг начинал благоустраиваться и оживать. В кинотеатрике шли советские фильмы, читались лекции, делались доклады; районная библиотека открыла свои двери для всех грамотных; в бывшем замке устроили среднюю школу. С весны 1941 года по инициативе комсомольцев молодежь выходила на воскресники, приводила в порядок улицы. В городском саду комсомольцы организовали летний театр, открытие его назначено было на субботу 21 июня. Своими силами в этот день дали концерт, на который собралось более тысячи зрителей. Это был праздник.　

Но едва заснули празднично настроенные люди, как в четыре часа ночи на их дома обрушился шквал огня и железа. Восемьсот снарядов выпустили фашисты по городу во время артподготовки. Падали стены, расступалась земля, занимались пожары. Полуодетые, не успев ничего захватить с собой, жители бежали из этого ада. Немцы форсировали Буг и ворвались в город. Пограничники защищались отчаянно. Израсходовав боеприпасы, переходили в рукопашную и дорого отдавали свою жизнь. Но гитлеровцы, заполнив все улицы, численным перевесом подавили сопротивление… Муж Екатерины Георгиевны тоже погиб; тяжело раненный, он отстреливался до последнего патрона, а последний сберег для себя.　

Но Екатерина Георгиевна ничего этого не видела. 14 июня ее отвезли во Владимир-Волынский, в больницу. Предстояла тяжелая и сложная операция, на которую Екатерина Георгиевна сначала не соглашалась, не доверяя местным хирургам. А когда нельзя уже было откладывать, когда встал вопрос о жизни и смерти, она послала телеграмму на имя Никиты Сергеевича Хрущева с просьбой, чтобы ее взяли на операцию в Киев или прислали опытного хирурга. Это было семнадцатого числа. Двадцать первого во Владимир-Волынский прилетел киевский профессор и в тот же день сделал операцию.　

На рассвете, в