За тридевять земель - Сергей Артемович Маркосьянц
Теперь, как видно, тихой жизни пришел конец. Но почему не поднимают стрелков? И почему на машинах? Полк всегда передвигался одной походной колонной в своем полном составе.
Все, что происходило сейчас в полку, прямо касалось Груздева, и он не мог не думать об этом. В то же время оно было как бы не главным — придет время и все станет ясным. Мысль привычно отбирала самое нужное — нужное вот теперь, вот сейчас. Груздев оглядел взвод, еще раз прикинул в уме — ничего ли не забыто? — и пошел быстрее:
— Направляющие, шире шаг!
У околицы деревни их догнал младший лейтенант Семиренко. Он, наверное, все-таки что-то знал. Но Груздев снова не спросил. Молча передвинулся в хвост колонны: на марше помкомвзвода замыкает строй.
2
Мощные моторы «студебеккеров» гудели уже много часов подряд. Колонна выбралась на автостраду и мчалась в тумане, не сделав с утра ни одной остановки. Марьин, отдернув брезентовый полог, глянул по сторонам. Алябьев, сидевший напротив, спросил:
— Что там?
Ефрейтор ответил коротко:
— Мзгла.
Алябьев поправил:
— Мгла.
Марьин не поверил, повернулся к Булавину. Бухгалтер подтвердил:
— Мгла.
И снова ехали молча. На каком-то повороте, когда рев мотора чуть стих, все явственно услышали отдаленный гул артиллерийского выстрела. Заулыбались, заговорили, точно ждали этого выстрела:
— Гаубица.
— Корпусная пушка.
Заспорили, потом так же неожиданно умолкли. Каждый ушел в себя. Груздеву было знакомо и понятно это состояние. Через него проходят все, когда после долгого перерыва возвращаются на передний край. А в том, что они ехали к фронту, теперь уже ни у кого не было сомнений. И в каждом из них происходила сейчас та сложная внутренняя работа, которая выводит человека на некую прямую линию, с которой уже нельзя никуда свернуть. Многое из того, что он мог делать еще вчера, становится сегодня запретным. В каждого как бы входят ожесточение и напряженность. Входят и становятся той силой, которая ведет человека по жизни, определяет его действия и даже простые движения, жесты.
Да, через это надо пройти. Нужно перешагнуть какой-то рубеж. А там снова начинается жизнь. Полная чуткой и суровой сосредоточенности, она оставляет место и для самых разобыкновенных разговоров, и для смеха, и для воспоминаний, и для неясной, хрупкой мечты. Но напряжение и ожесточение уже не покидают человека ни на одну минуту.
Гудели, ревели моторы. А они все молчали. Так прошел еще час. Сержант Алябьев хлопнул себя по карману шинели:
— Как же это я забыл про газету? Возле штаба свежую у почтальона добыл.
Он вытащил дивизионку и стал читать вслух. Гул заглушал отдельные слова: «...тяжелые бои в Арденнах... Танковые удары... Англо-американские войска отражают атаки...»
В предыдущих сообщениях говорилось, что союзники отошли к реке Маасу. Значит, фронт прорван... Значит... И вдруг Груздев уловил какую-то связь между наступлением немцев в Арденнах и тем, что происходит в полку и, может быть, во всей армии. Но почему тогда стрелки остались на месте? Минометчики и артиллеристы тоже почти все там — из каждой роты и батареи выехало только по одному расчету.
Неожиданно машина остановилась. Стрельба стала более явственной.
Младший лейтенант Семиренко — он ехал в кабине — подошел к заднему борту, заглянул в кузов:
— Ну, как вы тут? Остановка на пять минут. Если кому что нужно, выходи.
Но никто не вышел. Алябьев сказал:
— Потерпим, скоро дома будем.
— Дома?
Семиренко улыбнулся. В первый раз за сегодняшний день. Лицо у него совсем юное — кожа на щеках гладкая, розовая, а серые глаза строгие. Улыбка не трогает их. Они все время видят что-то свое, требующее большой серьезности.
Слева по обочине колонну обходил санитарный автобус. Под его колесами вихрилась снежная пыль, и Семиренко отступил вправо. Из глубины брезентовой будки Груздев скользнул взглядом по капоту, посмотрел еще чуть выше и... Его обдало жаром. Еще не веря себе, он крикнул:
— Оля!
Перешагивал через ноги Булавина и Марьина, он, почти упав, схватился за задний борт машины:
— Оля!
Автобус уже проходил мимо. Сквозь боковое стекло кабины на него смотрели знакомые, до боли знакомые глаза. Смотрели совсем равнодушно. Они или не видели его, или не узнавали. Скорей всего, не видели.
Когда Груздев спрыгнул на дорогу, «санитарка» уже обходила головную машину колонны. Он побежал, но тут же остановился, потому что автобус выехал на бетонное поле автострады и почти сразу растаял в тумане.
— Кто? — спросил Семиренко.
— Моя...
Он не знал, как ответить, и младший лейтенант не торопил его.
— Соседка моя, — сказал Груздев. — Надо же так, а? Почти три года искал. А она вот, рядом была. Где теперь?..
— Вот именно, где? А ну-ка догадайся.
Груздев пожал плечами.
И еще раз улыбнулся Семиренко, одними губами:
— Ладно уж, скажу. Ищи в нашей дивизии.
И прибавил:
— Знаки на машинах надо замечать. Но почему три года? — глянул на часы: — Садись, сейчас двинем дальше.
И снова взревели моторы.
— Значит, соседка? — спросил Алябьев и хитро усмехнулся. — То-то наш помкомвзвода...
Груздев отвернулся, и сержант набросился на Марьина:
— А все через тебя, хлопец. Расселся, как на ярмарке, и человеку помешал.
Как сидят на ярмарке, Марьин, а впрочем, и Алябьев, не представляли. Но ефрейтор насторожился, глянул на Булавина. Бухгалтер молчал, и Марьин решил, что надо обидеться.
— По ярманкам не ходим.
Булавин поправил:
— По ярмаркам.
Алябьев сказал еще что-то, но Груздев уже не расслышал. Он был там, далеко-далеко, на широкой степной дороге, под иссиня-светлым кубанским небом...
Вначале пришло это: дорога и небо. Потом вся степь, залитая ярким июньским солнцем. Груздев даже почувствовал ее запахи — по-утреннему чистые, напоенные свежестью.
И снова в сердце шевельнулась боль, словно хотела напомнить, что она никуда не ушла и уходить не собирается.
Но он уже не мог остановиться. Не хотел! Через это все равно надо пройти. Шаг за шагом. Его не вычеркнешь, не забудешь. Надо все понять и найти ему место. С прошлым всегда так...
И странно, боль отступила. Это было подобно пробуждению после тяжелого сна. Открыл человек глаза, и на него хлынул свет. И нет больше скованности, и нет чугунных рук, которые только что давили в темноте.
Но сон все-таки был, и от него сразу не избавишься.
