По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский

Задание выполнено. Командиру и всему личному составу бригады была объявлена благодарность и приказано представить материал для награждения наиболее отличившихся бойцов и командиров.　

Не надо больше жечь костры на аэродроме, да и сам аэродром уже не нужен. Покинув его, партизаны расположились на юго-западной опушке Михеровского леса. Всего в двух километрах отсюда, за труднопроходимым болотом, станция Ляховичи; паровозные гудки доносятся до лагеря. В Ляховичах гарнизон, но фашисты притихли, не беспокоят партизан, и, пользуясь этим, бригада готовится к дальнейшему походу на запад.　

Ничто, казалось бы, не задерживало Каплуна в Михерове, но мешала болезнь. Она не отпускала комбрига, и в конце концов Ротэру удалось настоять на операции.　

— Лучше потерпеть немного, чем так вот перемогаться, — говорил он. — Как вы будете чувствовать себя　на походе!.. А фашисты молчат. И операция не такая уж сложная; полежите немного, и все.　

Операция и, в самом деле, не была бы трудной в нормальных условиях, но у партизанского врача по-прежнему недоставало медикаментов, а инструменты, о которых столько раз запрашивали Большую землю, так и не прислали. А ведь могли бы прислать с теми же «кукурузниками», которые унесли польских гостей. Хирург собрал весь свой инвентарь, и самым главным орудием его оказалась бритва. Хорошая, острая, но все-таки не ланцет. Вместо операционной устроили навес на жердях, под ним — самодельный стол.　

Операция прошла благополучно, но для обезболивания у врача была одна только ампула — на один укол. Действия этого укола не хватило на все время, пришлось Степану Павловичу покричать под бритвой хирурга, поминая всех святых и грешных.　

Потом надо было неподвижно и спокойно лежать семь или десять суток. А какое у партизана спокойствие? Через день после операции пропал один из бойцов бригады. Поставили его часовым, а вскоре на посту этого бойца не оказалось. Его не убили, не захватили в плен — он сбежал.　

Степан Павлович заметил, что начальник штаба шепчется о чем-то с командирами.　

— В чем дело?　

Не хотели говорить, но комбриг настоял, и ему доложили о пропавшем бойце.　

— Он, что же, местный? — спросил Каплун.　

— Да нет, винницкий. Вы, может быть, помните: весной, в марте кажется, наши хлопцы принесли в лагерь раненого красноармейца. Вот он.　

Верно. Степан Павлович не забыл этот случай. Возвращаясь после диверсии, партизаны нашли человека в советской военной форме, лежавшего в кустах около шоссейной дороги Брест — Ковель. Он был в тяжелом состоянии и все жаловался, все боялся умереть. Про себя рассказал, что отстал от группы разведчиков, посланной со специальным заданием во вражеский тыл. Его вылечили, зачислили в отряд, но использовали только на хозяйственных работах да в лагерных караулах. Когда, бывало, у партизанского костра вспоминали товарищей, взятых в плен и замученных гитлеровцами, он　не проявлял ни гнева, ни злости, а только боязливо морщился. Стараясь спрятать страх, говорил, отводя глаза в сторону: «Не может быть. Не имеют права мучить тех, кто сдался в плен».　

На него сердились, над ним смеялись, но он из боязни не хотел верить в самое страшное. Потому и не брали его на боевые дела. Не из того теста сделан, слаб духом.　

Да, не из того он был теста — чужой среди партизан. И вот как он отблагодарил за то, что его вылечили и пригрели: убежал. Должно быть, смутили его фашистские листовки.　

Вскоре стало известно, что беглец — в Ляховичах, у гитлеровцев.　

— Ну, теперь жди беды! — сказал комбриг.　

Он твердо знал жестокий, десятки раз проверенный опытом закон: трус рано или поздно становится предателем. Какое уж тут спокойствие, какое лежание!.. А встать он все равно не мог.　

И беда пришла. На четвертый день после операции предатель повел фашистов к партизанскому лагерю. Его видели на болоте, его ждали партизанские автоматы, но, когда началась перестрелка, он исчез.　

Пули посвистывали над больным комбригом.　

— Не смейте вставать! — кричал Ротэр. — Носилки! Давайте носилки!　

Схватка была недолгая. Враги бежали, оставив на болоте более двух десятков трупов.　

Партизаны не стали дожидаться второго нападения. Своими тайными тропами двинулись они в сторону Бреста. На запад! Тяжелые дни михеровского сидения остались только в памяти да в стихотворении партизанского поэта Ободовского.　

КРУГОМ НАС ВРАГ　

Кругом нас враг, а с неба самолеты　

Вонзают в лес свой ястребиный взгляд,　

Таится «тигр», в селе полно пехоты,　

И будит лес, ворвавшись в глушь, снаряд.　

Кругом нас враг. Для нас пути закрыты,　

И только лес, как друг, нас приютил.　

В его тиши землянки наши скрыты,　

И здесь никто не знает наших сил.

Враги не спят, как хищники ночные,　

Снуют везде и могут грянуть вдруг.　

Не спим и мы, и чутко часовые

Глядят кругом и ловят каждый звук.　

Пускай фашист и подкрадется ловко

И пулемет засыплет градом нас,　

За каждым пнем заляжем мы с винтовкой,　

А песню пуль мы слышали не раз.　

Наш командир без бою не уступит,　

И будем вновь мы эшелоны рвать.　

Хоть злобный шваб смертельно нас не любит,　

Но партизан не в силах он сломать.　

А фронт идет, и сердце крепче бьется

И вторит ритму песни боевой.　

Наш фронт идет! Фашист проклятый гнется!

Наш край зовет на подвиг боевой.　

Может быть, у читателя создается впечатление, что в Михеровском урочище каплуновцы (целая бригада!) выполнили одно только задание — отправили польских гостей на Большую землю. Это не верно. Они не прекращали своей основной работы, только диверсии совершали не в ближних, а в отдаленных от Михерова районах. Всякий лес изрезан звериными и охотничьими тропами, которых почти не замечают, которым не доверяют, которых боятся чужие люди. Продовольствия по ним не провезешь, а партизан ужом проползет. И ползали, почти ежедневно пробираясь сквозь кольцо врагов с грузом взрывчатки за спиной. За время Михеровского сидения вторая бригада взорвала восемьдесят пять фашистских эшелонов и подбила на шоссейных дорогах более двадцати пяти автомашин.　

* * *　

Партизаны уходили на запад. Вот уже и Черный,