По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский
Порой начинает казаться, что я каким-то волшебством перенесен в совершенно иной мир из далеких, но ставших такими близкими лесов Западной Украины. И память, как на поверку, выводит все пережитое за это время — день за днем… Да. Стучали колеса вагонов, мигали за окном огоньки незнакомых станций, входили и выходили случайные шумливые попутчики. А я все больше лежал, хотя и надоело лежать, и говорил мало, и мысли были ленивые, невеселые. Думалось, главным образом, о том, что сейчас нельзя лежать, но приходится… Москва, шумная, полувоенная, но наша русская Москва опять стала моим пристанищем. Опять пришлось лежать, и даже довольно долго, пить и глотать всякую дрянь — и сладкую, и горькую, подставлять себя под уколы озабоченных медсестер… Куда только меня не кололи!..
В конце концов встал. Многочисленные комиссии, прослушивание, прощупывание… Наконец мне заявили, что уж теперь я и во вражеский тыл не полечу, и на фронт не поеду, а буду учиться. Усевшись, как школьник, за парту, я и сам удивлялся — до чего отстал. Новыми были не только уставы — новым для меня был боевой опыт Великой Отечественной войны: ведь я провел ее не в регулярной армии, а в партизанских отрядах — по ту сторону фронта.
Потом назначили вот сюда, где я только что проснулся, командиром полка. И живу. Один живу. Скучновато, хотя, казалось бы, и времени нет для скуки.
Непосредственное участие мое в войне окончилось, но не окончились трудности.
Вспоминается, как после трехлетней разлуки, поехал я к семье, которая все еще жила в далеком Тулуне. Это было еще до назначения в полк, когда я только вышел из госпиталя. Начальник нашего центра разрешил поездку. Дали мне удостоверение, нагрузили подарками для родных, посадили в поезд Москва — Хабаровск — все, как полагается. Попутчиками моими оказались два толстых хозяйственника и железнодорожник — компания, как говорят, теплая, но мне все казалось, что я в ней пришелся не ко двору. У хозяйственников было все, до спирта включительно, а у железнодорожника — целая корзина пива. Они меня потчевали, а я отказывался, потому что чувствовал себя все еще очень скверно. Да по правде сказать, и не по душе мне были такие сытые и веселые друзья в такое трудное время. Они подтрунивали надо мной: «Какой же вы партизан, если ни пива, ни водки не пьете?» Я кисло отшучивался. Потом, на второй день пути, и отшучиваться уже не мог: у меня пропал голос. Шипел, как гусь. Спутники мои — надо отдать им должное — переполошились, сочувствуя мне. Уже не смеялись. «К доктору надо!» В Кирове на вокзале разыскали врача и проводили меня к нему. Он разобрался быстро. Нервный шок. Что-то еще объяснял, но ясно было одно: никакого настоящего лекарства он мне предложить не может. Покой и время. Это просто сказать! Покой и время рекомендуют, кажется, при всех болезнях, но где их взять? Не ложиться же снова в госпиталь!
Так без голоса и ехал я до самого Тулуна, ничем не отвечая на попытки спутников развеселить меня. Так, без голоса, шипением и жестами прощался с ними, когда они помогали мне вынести из вагона багаж.
Поезд умчался, а я в незнакомом месте, в незнакомой толпе высматриваю Нюсю: она должна была встретить меня. Иду по перрону сзади всех и вижу ее, в той самой кожанке, которую я посылал ей с Павликом Демченко. Она тоже ищет меня глазами и не видит. Хочу крикнуть и не могу: проклятое гусиное шипение. Так бывает иногда в тяжелом сне. Взмахиваю рукой, стараясь обратить на себя внимание. Видит и не узнает. И, кажется, собирается уходить. Да, ведь я в гражданском, а она ждала меня в военной форме! Толкая людей, задевая чемоданом за чьи-то чужие чемоданы, бросаюсь вперед. И только тогда, когда я подбежал совсем близко, она улыбается. Узнала!
По дороге в город вижу: навстречу бегут мои девочки, запыхались. У них — уроки. Нюся не хотела их брать на вокзал, но учительница отпустила на часок. Я знал, что они выросли, но одно дело — знать, другое дело — увидеть. Валя, как мне показалось, начала немного картавить. А у Томы белая струйка в волосах. Я слышал и об этой седой прядке, и все же сейчас, при виде ее, сердце кольнуло. Страшная память! Сколько пришлось пережить всем нам… Но, главное, живы и снова вместе. Только вот мальчика нашего нет. Нет моего сынка. Наверное, и Нюся вспомнила о нем. И не сказала. И я не сказал. Пусть ничто не омрачает первых минут нашей радости.
Дошли до дома. Теснота. Три офицерских семьи в одной квартире — и никаких удобств. Но живут хорошо, помогают друг другу, а ведь это важнее всего. Сколько раз я замечал, что в трудное время люди становятся лучше!
Недолго пожил я с родными в этой милой тесноте. Перевез их в Москву и оставил там, когда получил назначение. Пускай девочки учатся как следует, и так уж им пришлось переменить семь школ. А сам скучаю. В этой маленькой полуземлянке мне слишком просторно. Я не привык к одиночеству. До войны — в семье, потом во вражеском тылу — с товарищами. Бурханов, Тимуров, Перевышко — всегда кто-нибудь жил в одной землянке со мной. А тут — один.
* * *
Иду лесом. Он редковат, но деревья высокие, стройные. Немного подальше — сплошная темная чаща. Она напоминает мне наши Волынские чащи. Есть здесь и заболоченные места, заросшие лозняком и березками. Среди них, на песчаных островках, высоко поднялись сосны. Это похоже на Березинские леса. Похоже, да не то же. Там леса были нашим домом, и не только домом — они надежно укрывали нас от врагов наземных и воздушных. А этот лес… Я зол на него. У меня был такой конфликт из-за этого леса!.. Но уж если говорить о конфликтах, надо рассказывать по порядку.
…Парад Победы. Кто его не помнит! Незабываемо не только то, что происходило перед нами на Красной площади, не только тысячи людей, пронесших на своих плечах всю тяжесть величайшей войны. В памяти встали тысячи тех, кто не дошел до победы, тех, кто заплатил за нее своей жизнью. Они не встанут из могил, но на параде Победы мы чувствовали их рядом с собой в одних шеренгах— плечом к плечу. Я думал, что у меня, столько пережившего, не осталось слез, а
