По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский

— Становись!　

Торопливо равнялись.　

— Смирно!　

А я злился: чего он тянет? что за парад?　

Маланин вытянулся:　

— Товарищ командир, есть радиограмма…　

И зачитал выписку из Указа Президиума Верховного Совета СССР о награждении партизан. Звание Героя Советского Союза присвоено было Черному, Н. П. Федорову и мне; орденом Ленина награждены Каплун, Логинов, Анищенко, Макс, Гудованый; орденом Красного Знамени — Хомчук, Перевышко, Гиндин, Тамуров, Магомет, Гончарук и другие.　

Многоголосым «ура» ответили партизаны. Потом зачитывалась поздравительная радиограмма нашего центра — и снова «ура». Мне хотелось сказать что-то необыкновенное и надо было бы сказать, но я с трудом выдавил из себя только: «Служу Советскому Союзу. Спасибо, боевые друзья!» — и больше не мог. В голове у меня шумело, стоять было трудно. Должно быть, нездоровье, да еще понервничал вдвойне; сначала — в ожидании беды, потом — от неожиданной радости.　

Кто-то крикнул:　

— Качать героя!　

Но предложение не поддержали, видя мое состояние. Перевышко и Маланин помогли мне добраться до койки, и только после того, как я отдохнул немного и собрался с мыслями, Маланин дал мне перечитать сегодняшние радиограммы.　

Один за другим приходили с поздравлениями товарищи, наполняя землянку праздничной суетой. Да и во всем лагере настроение было праздничное. Наши партизанские поэты — Тамуров, Перевышко и Носов — сочинили стихи. Подготовили что-то вроде вечера самодеятельности с пением и декламацией. К обеду приехали Федоров и Дружинин и тоже поздравляли.　

По правде сказать, я здорово устал от этих поздравлений. Если накануне мне тяжело было лежать в тишине и бездействии, то сегодня захотелось этой тишины,　чтобы подумать немного, чтобы осмыслить происшедшее. Не знаю, как это бывает у других, но мне начинала вспоминаться вся моя жизнь. Вот меня, парня из глухого сельца Андреевки, удостоили самой высокой чести, какая только возможна в Советском Союзе. Мог ли я думать об этом? Нет. Я просто выполнял свой долг перед Родиной, как умел… Давно, в 1925 году, в Летаве, Лянцкорунского района, меня принимали в партию. На собрании выступал старый большевик Старостин, участник трех революций. «Верь в партию, — сказал он мне, — работай честно и добросовестно, остальное приложится». Я никогда не забывал этих слов. Выполнил я наказ старика или нет? Как бы мне хотелось сейчас встретиться с коммунистами тогдашнего Лянцкорунского района и доложить им, что я, как мог, как умел, старался выполнить их наказ, оправдать их доверие!..　

* * *

…Сколько изменений сразу! Ровенский обком — уже не подпольный. Бегма — наш сосед — уже не партизан; мы все еще в немецком тылу, а он на Большой земле, где недавняя резиденция душителя Украины Коха снова стала центром советской области. Мы — в тылу, а он — на Большой земле, но связь между нами не прерывается, и довольно оживленная связь: ведь мы так близко. Жалко, что я болен и не могу съездить туда, в только что освобожденные районы. Да и Бегма, оказывается, тоже болен и, очевидно, такой же болезнью, как и у меня, незаметно подкрадывающейся и лишающей человека сил. «Сердце шалит, — пишет он, а в конце письма добавляет — Извини, что так небрежно написано, пишу лежа и чувствую себя очень плохо». А в следующем письме, узнав о моей болезни, он беспокоится: «Жалею, что не знаю твоего непосредственного начальника, которому я бы написал и посоветовал на время тебя отозвать и подлечить. Если будешь иметь возможность, не забудь написать об этом». Я тронут его заботливостью, но, конечно, не сообщу ему о моем начальстве и в Москву не напишу о своей болезни. Как бы и в самом деле не отозвали… Не вовремя все-таки мы расклеились!..　

Итак, связь не прерывается. Мы снова и снова направляем в распоряжение Ровенского обкома, райкомов и райисполкомов наших товарищей, снова, чем можем, помогаем восстановлению в области настоящей советской жизни.　

В Ровно организуется теперь Музей истории Великой Отечественной войны. Материалы собирает Корчев. История нашего соединения, подготовленная Швараком, отправлена туда, но Бегма не удовлетворен ею, считает, что наши дела надо показать богаче и подробнее. «…Поручи своим людям — пусть дополнительно напишут отдельные эпизоды, чтобы при описании боевых действий твоего соединения были бы не одни только цифры». А кому я поручу? Гиндин у Логинова, Перевышко занят… В конце концов я послал в Ровно Шварака со всеми материалами, которые он успел собрать. Но и этого оказалось недостаточно. В половине марта редактор газеты «Червоный прапор» прислал к нам корреспондента и фотографа. Они «должны будут… собрать материал, отображающий историю возникновения Вашего соединения, показать героев — народных мстителей, весь путь партизанской борьбы, заснять по Вашему указанию лучших людей, группы и места стоянки партизан».　

Это, конечно, хорошо. Будь бы я здоров, я бы сам принял в этом участие: пошел, показал, подсказал, но теперь пришлось поручить дело Анищенко, благо у него в первой бригаде все под руками, все рядом.　

Поручил и занялся другим. А потом, часа через два, вышел в сопровождении Перевышко прогуляться. Я считаю, что любому больному, пока он способен двигаться, короткая прогулка не вредит.　

Шел медленно, радуясь весенней погоде и тому, что сегодня дышится немного легче. У жилых землянок — толпа. Что там? Боевая группа выходит на задание. Старая наша традиция: командир группы проверяет готовность каждого бойца и докладывает командиру отряда. Но сейчас тут и Анищенко, и ровенский корреспондент, и фотограф. Снимают! Это они правильно придумали — такое надо показать. Только вот Анищенко слишком уж суетится, расставляя бойцов. Любит человек торжественность, показной блеск, любит, как говорят, показать товар лицом. Только лицом — спрятав изнанку и закрасив прорехи… Я думаю, а Перевышко сердито фыркает рядом, словно понимает мои мысли.　

Когда мы подошли, съемка была окончена. Я сказал фотографу:　

— А вы вон ту группу снимите. — И указал на людей, пиливших дрова возле кухни.　

Анищенко пришел в ужас:　

— Да ведь это — нарушители!　

— Знаю, что нарушители.　

— Куда же их в музей? Что вы под такой фотографией подпишете?　

— Так и напишем, что нарушители.　

— Ну уж это… не знаю, — недоумевал Анищенко.　

— Правильно, — поддержал меня Перевышко. — А ты, Саша, не возражай. Тебе волю дать — ты бы одни парады снимал. Придут в музей: ох, как партизаны жили!.. Да ведь никто не поверит, что мы безгрешные… Вот они — недостойные. Сними недостойных.　

— Они сами обижаться будут.　

— Пускай обижаются — сами виноваты.　

Фотографа не пришлось упрашивать, ему самому надоело снимать позирующих по указанию Анищенко героев, захотелось чего-то поинтереснее. И он успел несколько раз щелкнуть своей «лейкой»,