По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский

Командир отряда А. И. Лагун

И еще говорили связные, что Бегма, конечно, не оставит Высоцк без внимания. Головой туда намечается старый наш знакомый, испытанный партизанский командир Картухин. Да и Лагун тоже, очевидно, останется работать в Высоцке. Это чувствовалось и по донесению Адама Иосифовича. Он полон был новых хозяйственных забот, писал о новых трудностях, просил откомандировать в Высоцк несколько бывших советских работников, ушедших из второй бригады. Горько сетовал он на санчасть бригады, на врача Ротера, который забрал с собой все медикаменты, все инструменты — даже бормашину захватил.　

Упоминание о бормашине вызвало сердитую насмешку Перевышко:　

— Зубы у него, видите ли, болят. Нечем ему больше заниматься. Вот что значит — переходит на мирное положение.　

* * *

Советская Армия просачивалась в партизанский край не только в целях разведки. В лесах Владимирецкого и Рафаловского районов накапливались кавалеристы генерала Баранова и пехотные части генерала Пухова. Мы установили с ними тесный контакт, наши разведчики и связанные с нами подпольщики Ровно, Луцка и Ковеля во многом помогли им. Инженер Пищев из Луцка передал армейским разведчикам подробную карту города, на которой отмечены были все военные объекты, места сосредоточения воинских частей, вся схема обороны. Дышко представил такие же сведения по Ковелю. И опять, чтобы доставить эти сведения по назначению, нашим людям приходилось пускаться на всевозможные хитрости. Так, например, наша разведчица и связная — пожилая крестьянка, которую звали у нас «Ридна маты», — так искусно вплетала эти сведения в свои косы, что даже родным и знакомым было невдомек.　

Из партизанского края части генералов Баранова и Пухова готовили удар в направлении Луцка и Ровно. И вот 5 февраля Совинформбюро сообщило о том, что советские войска совместно с партизанами освободили эти два областных центра… Впрочем об этом особенном, на всю жизнь памятном для меня дне надо рассказать подробнее.　

Не хочется говорить о своих собственных болезнях, но придется. Бывают болезни явные. Ну, скажем, свалился человек в тифу — температура под сорок, сознание мутится, — тут уж ничего не поделаешь: лежи и слушайся врача. Или после ранения потерял много крови — надо терпеть и поправляться. А бывают и такие болезни, которые наплывают на вас исподволь, неизвестно откуда взявшейся слабостью или внезапными перебоями сердца. Конечно, и от них надо лечиться, но, во-первых, их не распознаешь вначале, не поймешь, что это серьезно, а во-вторых, не всякий лечиться любит. Я, например,　никогда не любил. Да и некогда было. Досада брала: все это только мешает работе. Думалось: перетерпится, переможется. Вот и запустил.　

Первые симптомы болезни появились еще до поездки на Большую землю, и даже одним из мотивов этой поездки была необходимость отдохнуть и поправить здоровье. И как будто поправил. Окреп. Некоторое время не замечал ничего подозрительного. А потом началось снова. И снова не хотелось обращать на это внимания. Перемогался кое-как. Когда приезжал Черный, мне уже трудно было ходить с ним по лагерю, но я не отставал — подбадривала радость встречи. Иван Николаевич заметил мое состояние и сказал мельком, но серьезно, что надо лечиться. Об этом же постоянно твердил мне и Генка Тамуров, с которым мы жили в одной землянке:　

— Вам нужен ремонт, дядя Петя. Человек, как мотор; требуется профилактика: прочистить клапаны, смазать, подтянуть гайки.　

Я отмахивался и отшучивался сквозь зубы:　

— Какую тут найдешь профилактику? Тут и настоящие моторы нечем смазывать.　

— На Большой земле для всякого мотора найдется смазка, — возражал Генка.　

А я не на шутку сердился и категорически запрещал сообщать в Москву о моем здоровье, опасаясь, как бы меня и на самом деле не отправили лечиться в такое горячее время.　

Соединение готовилось двигаться дальше на запад. Ждали только грузов, которые должны были нам сбросить московские самолеты. Да еще Строкач — начальник штаба партизанского движения Украины — обещал подбросить из Олевска оружия, боеприпасов и обмундирования (в этом помог мне А. Ф. Федоров). Вот получим все это и пойдем. Время ли думать о лечении!..　

А здоровье все ухудшалось. Ноги отказывались ходить. Еле бродил, опираясь на палку, но больше лежал. Дышалось все тяжелее.　

— Духу не хватает, — озабоченно говорил Перевышко, прерывая свой ежедневный утренний доклад.　

— Не хватает, Сашок, — соглашался я. — Но это ничего. Пройдет. Продолжай.　

Время стало необычайно длинным при таком лежачем, почти больничном режиме. Ночью мучила бессонница. Только храп соседей моих по землянке — Тамурова и Бурханова — нарушал ночную тишину. У них — молодых, уставших от дневной суеты, — конечно, не бывало бессонницы.　

Часа в четыре начинал стучать движок. Тамуров и Бурханов просыпались, приносили завтрак, а после завтрака исчезали на целый день: Бурханов — к лошадям, Генка — по отрядам. Движок затихал, и я уже знал, что скоро придут Хомчук, Маланин, Перевышко или Анищенко или все вместе. От них я ежедневно узнавал все, что творится в лагере и в отрядах. Это не было официальными докладами, но и обычной болтовней это тоже нельзя было назвать: все, что требовало моего вмешательства, все, что могло так или иначе заинтересовать меня, доходило до меня своевременно.　

Если я не чувствовал в себе силы подняться, долго тянулся день, пока возвратившиеся к ночи Тамуров и Бурханов не нарушали тишину землянки.　

Так шло время. И вот — 5 февраля. Как и обычно, соседи мои ушли. Движок, работавший в этот день дольше обычного (значит, много новостей!), отстучал, а всегдашних утренних посетителей нет и нет. Я начал беспокоиться: наверное, случилось что-нибудь, а мне не хотят говорить, боятся тревожить! Терпел, поглядывая на часы, и мочи не стало терпеть. Кое-как поднялся, взял палку и, ступая через силу, выбрался из землянки. Мутный свет зимнего утра показался не в меру ярким. Закружилась немного голова, и, шагнув шага три, я прислонился спиной к стволу громадной ели.　

Лагерь жил обычной жизнью. Дымок тянулся над кухней, мелькали среди деревьев какие-то фигуры, но все было тихо — ничего тревожного.　

Вот из радиоузла вышли целой группой — я узнаю их. Хомчук, Маланин и Сенька идут сюда, а Перевышко что-то уж очень торопливо свернул к жилым землянкам. Ну, так и есть: какая-то неприятность!　

Когда до идущих оставалось не более десяти метров, я окликнул:　

— Виктор Филиппович, есть радиограмма?　

Маланин не успел ответить, как Хомчук во всю силу легких крикнул:　

— Товарищи партизаны, ко мне! Бегом!　

Это было, как сигнал тревоги. Недоумевая, со всех сторон бежали люди, большинство — с оружием. В чем дело? Какая беда? А Хомчук вытянул руку, стоя против