По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский

— Вот нам и подарок к Новому году, — задумчиво говорит Женя Заговенкова.　

— А Перевышко-то! — перебивает ее Хомчук. — Перевышко торжествует. Помните, как мы его отправляли? «Иду встречать Советскую Армию. Первый встречу». Так и получилось. Представляю себе… И Тамуров — боевой заместитель — этот, наверно, мозоли на языке набьет… Интересно бы его теперь послушать…　

И мы, улыбаясь, вспоминаем известную всем слабость Тамурова. Родной его Рыбинск, Рыбинское море, завод, на котором работал Генка, футбольная команда, в которой он играл, — все это самое лучшее, непревзойденное. За последнее время появился еще в рассказах Генки какой-то земляк, о котором он прочитал или услышал. Вместе учились, вместе играли, вместе работали. Теперь этот земляк — летчик и капитан, несколько раз бомбил Берлин, а он, Генка, — Тамуров, рассказывая это, корчил невероятную рожу и выразительно пожимал плечами — все еще курсант полковой школы, до сих пор не выпущенный, не закончивший курса. Два года воюет— и все еще курсант…　

— Ну, добре, — сказал я, прерывая этот поток воспоминаний, — скоро мы их снова увидим, тогда и послушаем. — И продиктовал Маланину ответную радиограмму. Отряд выполнил свою задачу и должен вернуться к нам, но, если есть в нем местные жители, пусть остаются в своих деревнях — восстанавливают советскую жизнь. А самого Перевышко я уже решил снова назначить начальником штаба. Пускай поворчит немного, к этому мы привыкли. Дела он не боится, плохой почерк — единственная его отговорка — нисколько не мешал его работе.　

Тут же подготовили радиограмму и Сидорчуку. Ясно, что он тоже встретился с Советской Армией. Он местный житель, да и в отряде у него все больше местные. Они должны остаться дома, переключиться на мирные дела. Нам они пришлют только радистов, выделив для охраны их небольшую группу.　

…После шумных разговоров, вызванных донесением Перевышко, все притихли, только Хомчук вполголоса продолжал выспрашивать что-то у Крывышко. Каждый углубился в свое дело. Но не этим вызвана была тишина. Надо было подумать. Сложные и противоречивые нахлынули чувства. Да, война идет к концу. Советская Армия — вот она, рядом, рукой подать. В Олевске, в тех местах, где мы когда-то скитались по лесам, как дикие звери, и на ночь зарывались в стог сена, начинается мирная жизнь. Наши товарищи будут строить ее. Что может быть лучше мира!.. Скоро Советская Армия освободит и эти вот места — Хочин, Вилюнь, Удрицк. Бывшие партизаны начнут восстанавливать сожженные хаты, весной выйдут в поле с плугами. Ребятишки побегут в школу. Неудержимой волной с востока на запад движется мир, побеждая войну. Хочется запеть, и можно заплакать от радости. Вот за что мы боролись и боремся! Вот за что отдали жизнь тысячи наших братьев! Они уже не вернутся к нам, они не увидят мира. А мы пойдем дальше по партизанским чащобам. И те товарищи, которые остались в Олевске, и те, которых мы оставили здесь, уходя на запад, не вернутся уже к нашим партизанским кострам. В последний раз обнимемся мы с ними, и кто знает: увидимся ли мы после войны… Неужели, и в самом деле, не увидимся? Неужели вместе с окончанием войны навсегда распадется дружная партизанская семья?.. Тонкая и, пожалуй, совсем неуместная нотка грусти звенит где-то в глубине души. И хочется вслух сказать, хочется крикнуть: «Нет! Неправда! Пока мы живы, живет и наше боевое братство. Разбросанные по всему Советскому Союзу, мы по-прежнему будем связаны неумирающей партизанской дружбой».　

Я обернулся к Швараку:　

— Марк Сергеевич, как у вас подвигается наша история?　

— А?.. Что?.. — Вопрос был для него неожиданным. — Да, записываю.　

— Имейте в виду, что скоро мы распростимся с этими местами. И многих товарищей — участников и живых свидетелей — оставим здесь. Пользуйтесь временем.　

— Как же им пользоваться, дядя Петя, когда его нет? Александров-то лежит. А ведь вы на меня еще нагрузили выборку — с чем мы встречаем Советскую Армию. И это в первую очередь. Тут надо две головы на плечах иметь, чтобы справиться.　

— Ну что же, имейте две головы. Вы думаете, я не знаю, что трудно… По штабу вам все помогают.　

Действительно, обязанности начальника штаба выполняли мы сообща, и все же нагрузка у Шварака была большая. Но как же быть? Нельзя допустить, чтобы забылась наша история. И подвести общий итог нашей работы, с которым встречаем мы Советскую Армию, тоже необходимо. И едва ли кто-нибудь успешнее и аккуратнее Шварака сделает и то, и другое. И снять его полностью со штабной работы тоже нельзя — ведь сейчас у всех в штабе, по меньшей мере, двойная нагрузка…　

* * *　

Некоторые радиограммы Маланин передавал мне до записи: одни, наименее серьезные, зачастую и не надо было записывать; по другим, наиболее серьезным, сразу же могли быть приняты какие-то меры. Такова была и радиограмма Сазонова. Он сообщал, что 19-я мадьярская дивизия, преследуемая партизанами от Турова до Столина, понесла большие потери. Часть мадьяр разбежалась. В Столине остатки подразделений дивизии и штаб начали погрузку в эшелоны и двинутся дальше, на Сарны. Вот бы их перехватить по дороге, не дать им спокойно отойти на новые рубежи.　

Крывышко (он снова был в штабной землянке) как услыхал, так и загорелся:　

— Дядя Петя, пошлите меня! Уж я со своими подрывниками не пропущу их.　

Он возглавлял у нас комендантский взвод, но, как это и обычно бывало у партизан, считал тыловую работу недостойной, рвался к боевым делам.　

— Нет в этом нужды, — ответил я. — Рядом вторая бригада; послать приказание — и Каплун займется этим делом.　

— Нечего и посылать, — добавил Маланин, взглянув на часы, — скоро Степан Павлович и сам приедет — сегодня партсобрание.　

Когда приехал Степан Павлович, оказалось, что он знает больше нашего. Из отряда имени Кирова в штаб　бригады привели двух мадьяр, и они рассказали не только о трудностях перехода и предстоящей погрузке, но и о настроениях мадьярских солдат. Запуганные военными неудачами, партизанами и своими собственными союзниками — немцами, они не видят никаких перспектив, кроме бесславной смерти на чужбине. Они считают себя обманутыми. Немцы им не доверяют, и они перестали верить немцам. В Столине доходило до открытых схваток между немцами и мадьярами, были убитые и раненые.　

А из Сарн от человека, работавшего по нашему заданию в тамошнем гестапо, поступили дополнительные сведения.　

Недавно восемнадцать арестованных мадьяр привезены были в Сарны и расстреляны в ту же ночь за то, что они агитировали однополчан бросать все и уходить домой, в