Сверхдержава - Сергей Дедович

что мне дарили в жизни!» – такого эффекта я не ожидал, ну хорошо, что-то я сделал правильно, я тушу свет и ложусь в постель с Мариной Михайловной, стараюсь заснуть, но вижу, как она долго-долго лежит и смотрит на меня глазами, блестящими отсветом ёлочной гирлянды, чистыми, грустными и будто что-то узнавшими о любви, никакие мои самые искренние слова так не действовали, но раритетный, поддерживающий её увлечение фортепиано, материальный предмет, который я подарил ей, что-то меняет – так устроен их мир – однако на решение Марины Михайловны встречать Новый год с её второй семьёй и без меня никакие подарки влиять не могут, это и так понятно, «Счастливого рождества, мистер Бедович».

Порнографически вымотанный, отверженный, в пьяном делирии я до последних часов декабря писал новую главу «Сверхдержавы», Новый год встретил в одиночку с бутылкой виски и завещанным Сергеем Иннером к ежегодному просмотру фильмом «Рок-волна» Ричарда Кёртиса, оставался всего год до того года, который мы с Мариной Михайловной должны были встретить совместно, Земля вращалась в космическом мороке с достоинством, степенно, бесшумно, Литейный проспект утопал в снегах, рандомные люди и машины превращали их в слякоть, машины снегоуборки выгребали слякоть и волокли бог знает куда, я, чтобы не видеть этого, перечитывал роман «Это я, Эдичка» Лимонова, страшнейшую книгу об огромной разрывной любви, и мне легко было представить её героиней Марину Михайловну, а себя Эдичкой, брошенным ей, пока она втирается в жаждущее её высшее общество и ебётся с богатенькими мальчиками, и пока она нюхает с ними кокаин, я нюхаю её трусики и мастурбирую, с отчаяния делаю минет бездомному афроамериканцу, до последнего верю в любовь, не просто верю в неё, но испытываю её постоянно, изо всех покидающих меня сил, дышу любовью, как единственным сущим, отдаюсь на её волю сквозь весь ужас, ставлю на кон ради неё всё, что у меня осталось, и больше – и до чего же далеко этот опасный танец с любовью к женщинам завёл самого Лимонова: в конечном итоге он полюбил как женщину страну Россию и с упоением сошёл с ума, как поезд с рельсов, от этой федерального масштаба страсти – как и многие, бросившие свои жизни мелким жемчугом к ногам великой злой красотки.

Невредимой Марина Михайловна возвращается с дачи, мы видимся в редакции на христианское Рождество, лепим пельмени, приходят гости, в том числе Арчет со Знаменосицей, но гости быстро расходятся, и когда мы с Мариной Михайловной остаёмся вдвоём, мы смотрим фильм «С широко закрытыми глазами» Стенли Кубрика, и до чего божественна Николь Кидман, почти как Марина Михайловна, которая, впрочем, цокает и вздыхает весь фильм: «Какая тягомотина, неужели нельзя быстрее», – она не привыкла к искусству медленного темпа, ей всегда завтра рано вставать, её скорость жизни задана каким-нибудь графиком муниципарного депуталитета, мы засыпаем, слегка рассорившись, меня спасает чтение романа «Школа для дураков» Саши Соколова.

Пушкин, в озёрах прохлаждаются лебеди и кряквы, трещит под весом собственного величия Екатерининский дворец, отель с баней, в которой только мы вдвоём с Мариной Михайловной да в предбаннике зачем-то плазменный экран с концертом Ольги Арбузовой в Олимпийском, в едва заметном сценическом нижнем белье Арбузова делает минет своему микрофону, публика в царь-вирусных масках, они смотрят на Арбузову, пританцовывают и хлопают в такт, но глаза над их масками настолько пусты, что я начинаю проваливаться в эти глаза через телеэкран, и я бы погиб в вакууме этих глаз, если бы Марина Михайловна не привела меня в чувства нежнейшей фелляцией, мы уже у нас в номере, и спинка нашей кровати обита нетёсаными сосновыми досками, в которые я вколачиваю Марину Михайловну, и у нас есть выход на крышу, чтобы там по колено в снегу полуголыми курить, врубаясь в Пушкинскую ночь, а перед сном «Экзистенция» Дэвида Кроненберга и, как следствие, разговоры о вечном самоубийстве бога – Марина Михайловна растёт в понимании киношедевров медленно, но верно.

Зубробизонов и лошадей кормим в заповеднике яблоками и морковью, ищем тропы в морозно-солнечном лесу, и Марина Михайловна так незабываема с уютным термоском африканского шираза, и вокруг ни души, и под её ножками мягко поскрипывает волшебная неспешная зима, а в городе тем временем снегоуборочную технику и ментов в тяжёлой амуниции уже выгоняют в центр и перекрывают Невский проспект, чтобы даже подумать невозможно было о выходе на митинг в поддержку Нахального, которого волей очередного писателя (возможного, нового, ещё не знающего, что его текст станет реальностью) только что посадили в тюрьму – что творилось в Москве, даже представить трудно, я слышал, большинство москвичей даже окончательно забыли, что жизнь – это сон во сне.

Топча метельные крутни, мы с Мариной Михайловной гуляли в центре Петербурга и захотели попасть в Армянскую Апостольскую церковь на Невском проспекте, но выход на проспект был перекрыт чёрными космонавтами, а близ заграждения стояли полицейские в земной форме: в бушлатах и шапках – это были те полицейские, которым полицейские наборы от Деда Морозного понравились, и они захотели быть полицейскими всю жизнь, я пошёл к ним, чтобы спросить одного, надолго ли перекрыли, а Марина Михайловна начала тянуть меня за рукав, чтобы я не подходил, и вот что меня удивляло: много лет она работала государственным врачом и при этом боялась других служащих государства, может, думала, что мент дубинкой меня огреет за вопрос или что нас повяжут обоих как повстанцев, а я на государство никогда не работал, но считал, что вполне могу поговорить с ментом, потому что ничто не мешает мне как гражданину задать ему вопрос, а ему мне ответить: к любому как к равному – кто не считает себя равным, тот сам себя выдаст и о том пожалеет.

В стране России одни боятся государства на всякий случай и обходят ментов стороной, а другие не боятся его настолько, что их в итоге увозят в обезьянник или острог – те, что обходят ментов стороной, боятся стать нарушителями, чтобы не потерять свободу, нарушители же, напротив, боятся стать теми, кто обходит ментов стороной, чтобы не стать безучастными, чтобы иметь гражданскую позицию – в итоге все они не живут: ни боящиеся ментов, ни боящиеся убояться ментов, ни сами менты – все они в ловушке ума, в смежных камерах Чёрной Железной Тюрьмы, и мне кажется, я начинаю понимать, как всё работает, как устроена страна Россия в частности и мир в целом, только мне очень сложно передать это понимание кому-либо и объяснить, что гражданской позиции мало – чтобы