Заговор головоногих. Мессианские рассказы - Александр Давидович Бренер

– О-о-о… Сейчас посижу на свежем воздухе и снова пойду спать… У меня очень хорошая кровать и целых три подушки.

– А где вы спите? – спросил я.

– Да тут рядом. В отеле. Забыл его название. У меня там три комнаты, заставленные какими-то красными и белыми цветами. Они очень сильно пахнут. Возможно, из-за них я и сплю всё время. Этот цветочный запах ввергает меня в дрёму.

В подтверждение своих слов Джек опять зевнул во всю глотку.

Я не знал, что сказать, и смотрел на чаек, на озеро, на прогулочный кораблик, но ничего не видел.

– Я сплю в основном днём, а посреди ночи просыпаюсь, – говорил Джек, ухмыляясь. – И вместе со мной просыпается мой волчий аппетит, так что меня подмывает пойти в какой-нибудь ресторан и съесть здоровенную телячью отбивную или баранью котлету. Но они здесь закрывают на ночь все рестораны. Поэтому мне пришло в голову купить их хвалёного швейцарского сыра, я его ем с ветчиной и хреном. А пью только арманьяк – последнее время я к нему пристрастился. Пью его как рыба. И смотрю по телевизору их порно, оно у них неплохое. А к утру засыпаю, как младенец.

Мимо прошли две девицы в идентичных меховых шубках; они не могли оторвать глаз от Джека Николсона, сидевшего рядом со мной на скамейке.

– И долго вы пробудете в Цюрихе? – спросил я.

– I don’t know, – ответил Джек Николсон, потирая руки в перчатках.

Он помолчал и добавил:

– Я плавал в озере этой ночью.

Стоял конец декабря: сезон, когда в Цюрихском озере плавают только лебеди, утки и люди-моржи – закалённые атлеты.

Джеку Николсону было за восемьдесят и выглядел он не очень спортивно.

– Было холодно? – спросил я.

– И да, и нет, – сказал Джек и посмотрел на меня поверх тёмных очков пристальным взглядом.

– Вы плавали в специальном костюме или просто в плавках?

– Я плавал нагишом, абсолютно голый. Кстати, это был мой первый заплыв за долгое время. Уже двадцать лет я и пальцем не трогал воду. Но это озеро меня прельстило. Я переплыл его – туда и обратно.

– Вы переплыли озеро туда и обратно?!

– Да, – подтвердил Джек Николсон. – Туда и обратно. А когда я вылез на сушу, меня ждали два полицейских фургона. Думаю, там было двенадцать полицейских, и все они спорили между собой: Джек я или не Джек. Совсем как эти крикливые чайки.

Я взглянул туда, где подросток кормил чаек, но они уже улетели, а подросток смылся.

Вдруг в кустах, расположенных за скамейкой, раздался какой-то шорох и что-то громко заверещало.

Джек Николсон подпрыгнул.

– What’s that?! – вскричал он, и лицо его побледнело, а рука в перчатке задрожала.

– Наверное, воробьи… – предположил я. – У них свои воробьиные игры.

– Моё сердце остановилось от этих звуков, – сказал Джек Николсон, держась рукой за сердце. – Хотите пощупать?

Я подумал, что это большая честь – приложить ладонь к сердцу Джека Николсона.

Его сердце билось часто-часто: не как человеческое, а как кошачье или птичье напуганное сердце.

– Я думаю, мне пора спать, – сказал он напряжённо. – Но, кажется, у меня нет сил дойти до отеля.

– Я могу помочь вам, – вызвался я (мне, разумеется, хотелось посмотреть на его трёхкомнатный номер).

– Да нет, не надо, – поморщился он. – Тут всё-таки лучше. По-моему, с этой скамейки открывается лучший вид на свете. Кроме того, здесь по-настоящему свежий воздух и не пахнет этими ужасными цветами.

– Да, конечно.

В этот момент меня наконец осенило, что существо, сидящее рядом на скамейке, не может быть Джеком Николсоном.

Я опять обознался: этот старик – очередная подмена!

Я посмотрел на него, чтобы убедиться в своей догадке.

Он уже спал, и его лицо стало ни на что не похожим; голова свалилась на грудь; длинная прядь бесцветных волос упала на ухо; на темени сияла обширная плешь; дряблый подбородок складками лежал на куртке.

Он начал похрапывать; его живот уподобился надувному шару.

И вдруг я увидел мутную каплю, скатившуюся из его ноздри и оставившую влажный след на шерстяной материи куртки.

Передо мной был мой покойный дедушка!

Как же я сразу не догадался?

Переполох в Политехническом

Пронёсся страшный циклон над Бангладеш, погибло до сорока тысяч человек, как пятнадцать лет назад, но тогда циклон был ещё ужасней.

Леон Богданов

1. Ох, и давно это было!

Перед Политехническим музеем стояла толпа хворых, замордованных, полоумных людей, жаждущих мгновенного исцеления.

Это как в древние времена: святой наложением руки и шевелением уст спасал.

Чего-то такого и эта толпа жаждала.

Люди пришли сюда, съехались – ради пира духовного.

Они выбрались из высоток и хибар, из хрущёвок и дыр – послушать поэта, акына, любимца муз.

Они хотели не какого-то рифмача, борзописца и версификатора, а песнопевца, трибуна и мейстерзингера.

Они надеялись на встречу с Бояном, со скальдом, с аэдом, с глашатаем.

Некоторые, конечно, явились с тайным (даже для себя) умыслом: взглянуть лукавым глазком: а вдруг он оплошает, опростоволосится?

Но таких было немного, да и я был не из таких.

Основная масса собравшихся (рать многоглавая) примчалась к историческому зданию в центре Москвы, чтобы посидеть в приснопамятных стенах бок о бок со своими современниками и унести домой воспоминание о большом событии: национальный поэт, прибывший из далёкой Америки, поведает им истину-естину, обнажит свою душу до дна и поделится сокровенными мыслями.

Имя поэта было всенародное: Евтушенко Евгений Александрович.

Кто-то может сказать: всенародное и скомпрометированное.

Но люди, пришедшие в Политехнический, так не думали.

2. А для чего пришёл туда я?

Ведь не был же я поклонником его творчества, не любил же я этого мастера своего дела – раздувателя собственного имени, неустанного и непотребного словокропателя, почитавшего своей обязанностью воспевать всё, что подсовывалось ему под нос гэбэшниками, гаишниками, капитанами промышленности, замполитами, парторгами и журналистами.

Про таких, как Евтушенко, другой русский писатель (совсем другой!) сказал: «Люди искренно непорядочны».

Евтушенко был искренне непорядочен, как блатной.

Ну а я, Сашка-дезертир, пришёл на вечер Евтушенко по причине собственной искренней непорядочности: хотел потешиться над поэтическим евнухом Евтухом.

3. Я купил билет по завышенной цене – не в кассе, а у человека с рук.

Возбуждённая толпа внесла меня в громадную аудиторию Политехнического.

Там плескалось людское море – непомерное, взбаламученное.

Этому народу на человечью стачку бы уйти – на human strike.

Человечья стачка – это когда ты перестаёшь потреблять и функционировать, торговать и сотрудничать, врубать и корячиться, числиться и вносить свой вклад, участвовать и входить в состав, иметь пай и прикладываться, быть членом и фигурировать,