Заговор головоногих. Мессианские рассказы - Александр Давидович Бренер

Я быстро справился с замком и открыл клетку.

Девушка вздрогнула, отпрянула в угол.

– Беги! – сказал я. – Скорее отсюда.

Она проскользнула мимо, обдав меня запахом чащи.

Её космы коснулись меня, как перст назорея.

Она убежала, исчезла, словно всё это мне приснилось.

11. Схватив свою сумку, я выскочил из времянки.

Сел в автобус и очутился в Сочи.

Пару суток я жил на пляже, ночуя на гальке.

Потом снял комнату у инвалида войны и вволю наплавался в море.

Обгорел, облез, почернел, стал похож на араба.

Ну а ты, девушка-газель, – где ты была всё это время?

В каких саваннах?

Сапоги Алана Мура

Столкновения в Марокко не стихают.

Леон Богданов

1. С мастером комиксов и первоклассным писателем Аланом Муром я познакомился в Tate Britain – знаменитом лондонском музее.

К тому времени я уже прочитал бесподобные графические романы Мура – «From Hell», «Watchmen», «V for Vendetta», «Promethea».

Впереди были чудесные «Lost Girls» и «The League of Extraordinary Gentlemen», а также превосходный текстовой роман Мура – «Voice of the Fire».

Благодаря Муру (и Роберту Крамбу) я открыл мир комиксов и влюбился в нескольких рисовальщиков из этого мира, показавших мне, что я – не я, а намалёванный шалопай, бузотёр и незнайка.

Настоящие комиксы учат: жить можно только выдуманной жизнью и следы этой жизни остаются не в документах и фото, а в карикатурах и побасёнках.

2. В Tate Britain Мур читал лекцию об Уильяме Блейке – лучшую из всех лекций, что я когда-либо слышал (не считая двух агамбеновских лекций).

В тот день в музее собралась нетипичная публика: панки, маргиналы, подростки, какие-то парии в лохмотьях.

Но самым диковинным был лектор – человек высоченного роста, с гривой бурых волос, падавшей на его сутулые плечи, с эпической бородой, доходившей ему до пояса.

Это и был Алан Мур – практикующий маг и поэт, музыкант и рисовальщик, почитатель Алистера Кроули и знаток порнографии, радио- и теле-развлекатель английской публики и отшельник, не выезжающий из своего родного гнезда – Нортгемптона.

Он был наряжен в чёрный камзол, расшитый золотыми лилиями, и смазные сапоги вроде тех, в которых щеголял Распутин.

Все пальцы на его руках были унизаны причудливыми кольцами.

Он смахивал на одного из экстравагантных вельмож, пиратов и поэтов, которыми славился век Елизаветы Первой; а ещё он походил на бомжа, принарядившегося в театральные обноски.

Словом, это был из ряда вон выходящий смертный, и его присутствие оживляло.

Лекцию свою он читал, стоя перед знаменитой темперой Блейка «The Ghost of a Flea» – «Призрак Блохи».

Огромный звероподобный Мур и миниатюрная картинка с запечатлённым на ней демоном – восхитительное зрелище.

В Муре тоже было что-то демоническое.

В каждом настоящем художнике демон борется с ангелом.

А вот Алан Мур хотел, чтобы демон и ангел в нём уживались – и это была не какая-то прихоть, а рискованный замысел.

3. В Tate Britain Мур говорил о Блейке как о прародителе комиксов.

Он считал Блейка не просто поэтом и художником, а скорее экспериментатором, производившим алхимические опыты над словами и образами.

Блейк, по мысли Мура, являлся самым первым «модернистом» – подпольным, непризнанным, осмеянным гением, жившим не в постылой реальности, а у истоков существования.

Блейк был радикалом – в том значении, которое вкладывал в это слово Маркс: «Быть радикальным означает добираться до корней вещей».

Блейк стремился к какому-то древнему священнословию и священнодействию, тропа к которому заросла сорняками и загажена.

Но одновременно он был плебеем в поэзии.

Мур цитировал блейковские стихи, вроде таких:

Правда, сказанная злобно,

Лжи отъявленной подобна.

Или:

Можно в скорби проследить

Счастья шёлковую нить.

Мур говорил, что Блейку удалось совместить детскую невинность с глубочайшей мудростью.

Вообще, Мур много чего говорил, но важно было и то, как – каким голосом – он говорил: шаляпинским басом, с музыкальными интонациями, заставлявшими вспомнить то Вагнера, то Стравинского, то Мортона Фельдмана, с чудесными паузами, значение которых было столь же велико, как и значение слов.

Слушатели были совершенно очарованы.

В самом конце Мур сказал, что нынешнее искусство ничтожно и отвратительно и что художникам нужно учиться жизни и творчеству у таких, как Блейк.

Тут все присутствующие зааплодировали и кинулись к Муру, чтобы заполучить его автограф.

А мы с Барбарой сначала стеснялись, а потом подошли и подарили ему наш рисунок с изображением голой девушки, сидящей в пустыне на колючем кактусе.

Рисунок назывался «Святая Мафальда страстотерпица».

Мур долго разглядывал рисунок и наконец произнёс:

– That’s wonderful!

Затем он извлёк из кармана маленькую бумажку, написал на ней что-то и сказал:

– Приезжайте ко мне в гости.

На бумажке был адрес Мура в Нортгемптоне.

Мы, разумеется, с восторгом приняли его приглашение.

4. Алан Мур родился в 1953 году в старинном английском городе Нортгемптоне (Northampton) в бедном квартале, в рабочей семье.

Там он узнал что почём и стал сперва маргинальным, а затем известным автором.

Там он писал свои книги и читал кучу чужих.

Там он экспериментировал со своей жизнью в компании двух своих возлюбленных.

Там у него родились две дочери.

Там он жил со своей нынешней подругой – художницей Мелиндой Гебби.

Именно туда мы к нему из Лондона и отправились.

Однако, будучи несусветными дураками, мы перепутали Нортгемптон с Саутгемптоном (Southampton) и вместо севера поехали на юг Англии.

Надо же родиться такими болванами!

Осознав свою ошибку на вокзале Саутгемптона, мы сперва не на шутку расстроились, а потом покатились со смеху и сели на поезд, идущий в Нортгемптон, предварительно отведав в саутгемптоновской привокзальной забегаловке любимое блюдо малоимущих британцев – фиш-энд-чипс (fi sh and chips).

5. В Нортгемптоне лил проливной дождь.

О такой непогоде англичане говорят: raining cats and dogs.

Мы спрятались от потопа в пабе, где выпили по пинте тёмного эля, приведшего нас в хорошее настроение.

Когда дождь успокоился, мы отправились на поиски дома великого писателя.

Он жил в двухэтажном солидном коттедже из красного кирпича, с прилегающим садиком.

На крыше дома красовались два флага: один с геральдической кошкой, разрывающей на части геральдического крокодила, а другой сам был разодран на длинные лоскуты и дико трепыхался по ветру.

Мы постучали; после длинной паузы дверь отворилась: перед нами стоял Алан Мур в малиновом камзоле и тех же смазных сапогах, в каких мы его видели в Лондоне.

– Pleased to meet you! – сказал он и тряхнул бородой.

6. Дом Мура заслуживает особого описания.

Это была пещера, полная