Заговор головоногих. Мессианские рассказы - Александр Давидович Бренер
Я всё дальше ухожу от рода человеческого.
И мне это нравится.
Самый невинный из писателей
Надо было короче сказать, что в момент, когда она сидит со мной, она как бы переживает землетрясение.
Леон Богданов
1. Есть вещи, которые можно рассказать, а есть такие, о которых рассказать нельзя, но ты всё равно пробуешь.
Я хочу рассказать о своих попытках сохранить чистоту, невинность, девственность.
Но зачем мне эта девственность понадобилась?
Дело в том, что я чуял: взрослость – ложь.
Это ведь и правда так.
Когда я был подростком, взрослость казалась мне мороком.
Потом я понял, что эта катастрофа мне не грозит, потому что я недоделанный от рождения.
Я избегал взросления – нелепо, но настойчиво.
Пережив бурный роман с Ларисой К., я понял, что не хочу больше никаких сексуальных отношений, ибо они кончаются хламидиозом, гонореей, мандавошками и страшными душевными муками.
Тем не менее я тянулся к девушкам и любил их компанию гораздо больше любой мужской.
Я знакомился с барышнями прямо на улице: следовал за какой-нибудь красавицей, любуясь её затылком и икрами, а потом набирался смелости, подходил и знакомился.
Так я привёл в дом своих родителей юницу с египетскими чреслами и чёрной чёлкой над глазами-махаонами.
Ей нравилась моя болтовня о поэзии, а ещё ей нравилась моя комната.
Она приходила ежедневно, мы запирались и изнемогали от ласк.
Она раздевалась догола и садилась на меня одетого.
Ей хотелось соитий, но я их не допускал.
Она чувствовала, что мой член ищет её: трётся, бьётся, как кошачий хвост.
Но я не разрешал ему углубиться в неё.
Вместо этого я теребил её соски, сосал рот, лизал щель.
Я искал её клитор и находил.
Я доводил её до оргазма, от которого она содрогалась, как получивший пулю олень.
Но я не дрючил её, и она перестала ходить.
Взамен появилась другая – буйная Таис.
Это была блондинка с чёрными корнями волос и грудями-спринцовками.
Она загорала на искусственном водохранилище на краю города, а я к ней подкрался, как к Сусанне – похотливый старик.
В глаза бросился белый шрам на её тёмном от солнца животе.
– Ты меня напугал, – сказала она. – Ты пидор или кто?
Она пахла как узбекская дыня, вспоротая ножом.
Мы не расставались несколько дней.
Она была пролетарской вакханкой, предназначенной для оргий среди фабричных руин.
Она жила в бараке, где на маргарине жарился лук.
Там, в своей комнате, она обнажалась и бегала от меня, вырывалась, давала себя схватить.
Я валил её на пол, она брыкалась, подставляя подмышки, лобок.
Я сжимал её, тискал, она лопотала, как возбуждённый примат.
Ей бы жить в сельве, в обезьяньей ватаге, среди попугаев и скользких лиан.
И чтобы её оприходовал дикий кабан.
А я эту деву не брал, не имел, не вставлял, не порол, а просто по бёдрам её своим бесполезным удом стучал.
– Ты очень большой дурак, – сказала она.
И я снова остался один.
Какое блаженство: покой, тишина, ни вопля, ни вздоха, мир на земле.
Я думал: «Хорошо бы так и со всем остальным: ничего не иметь, не владеть, не толкаться, не впихивать, не познавать».
Я думал: «Не надо быть важным, не надо бухтеть в унисон, гнать пургу и жрать их харчи, не надо глаза отводить, не надо юлить и пудрить мозги…»
А что же тогда, если всего этого больше нет?
Да просто лежать, обниматься, в парке гулять…
И глядеть, и молчать.
Вот так я чувствовал, но на деле не осуществлял.
У меня не получалось: я по-прежнему нянчился с собой, пробовал быть то любовником, то писакой, то вором, то молодчагой.
А вот Леон Богданов сумел всего этого избежать.
Поэтому он самый невинный, нетронутый, чистый, ни в чём не замешанный, праведный, лучший писатель русской земли.
2. Я думаю, что Богданов был счастливым человеком, хотя у него часто болела голова и он злоупотреблял курением, плохим вином и чифиром.
Однако стоит прочитать несколько его строк и становится ясно: в наивысшем смысле с ним всё в порядке.
Вот что он, например, пишет:
«Нравится прибирать перемытую после гостей посуду. Много вилок, ложек, рюмок, чашек. В субботу, когда все допоздна занимаются своими делами, каждый своим и в своём помещении, я остаюсь предоставленным себе в прихожей. Она ничем не занята. Эта маленькая комнатка, с выходящими в неё четырьмя дверями, представляется мне идеальным местом. Как бы приспособиться в ней пить? Я сижу на корточках над банкой с мусором и курю. Свет только здесь мягкий. Из комнаты слышен телевизор, на кухне Вера печатает. Мне остаётся только готовить чай, когда ей захочется, или пить самому. На ночь в моём распоряжении, конечно, ещё и кухня, где я работаю, но на кухне свет слишком яркий, поэтому иногда я его выключаю совсем и шагаю или сижу в темноте, при слабых уличных отсветах».
Что сказать об этом отрывке?
Кто-то может подумать, что он написан затравленным и одиноким человеком, влачащим мизерное существование.
А по-моему, это про счастье, ради которого и жил этот человек, хорошо понимавший, что для счастья нужно только счастье, а не холодильник, не путешествие в Таиланд, не дача в Кунцево.
Счастье Богданова состоит из «мягкого света» и особого тревожного покоя, прерываемого признанием: «Иссушили страхи за свою свободу, поглотили элементарные отношения».
Но уже в следующем предложении опять: «И это называется покоем».
Сидя на корточках в прихожей, он спокойно и радостно ждал очередного землетрясения в каком-нибудь уголке земного шара или, лучше сказать, ждал очередного явления Мессии.
И оказывалось, что ждать-то нечего: землетрясения происходят перманентно.
Что же касается Мессии, то он всегда уже здесь – в кастрюльке с чаем, в мягком электрическом свете, в Леоне, везде и всюду.
3. «Заметки о чаепитии и землетрясениях» Леона Богданова представляют собой не дневник, а, как он сам сказал, ночник – даже когда в записях отмечается дневное, при свете солнца увиденное.
Ночь своей могучей тенью заслоняет и отменяет ложную прояснённость дня: остаётся только ясность потаённых видений.
Про это писал Вальтер Беньямин: именно в ночном зрении проступают главные образы-прозрения, возникающие не перед глазами, а где-то в подкожном зраке.
Человек оказывается стоящим перед своим происхождением, которое он позабыл.
Человеческая жизнь, пробегающая перед глазами умирающего (или в момент смертельной опасности), состоит из таких ночных вспышек-образов.
Беньямин сравнил их с
