Заговор головоногих. Мессианские рассказы - Александр Давидович Бренер
И, держась за чёрную дверь, повиснув в мёртвой хватке боксёра, я сильно затосковал о Франсисе Понже, который умел получать удовольствие от самых простых вещей: сигареты, стола, листа бумаги, дерева, куска мыла.
Он считал, что все вещи хотят выразить себя и в своей немоте ожидают пришествия Слова, которое раскроет их скрытые глубины.
Неодушевлённые предметы претерпевают человеческое невнимание с тайной надеждой: вот придёт истинный пиит и их наконец восславит.
Вещи, как и люди, ждут Мессию.
6. А если никто уже не придёт, кроме Тэтчер и Рушди?
Придёт, обязательно придёт, глупышка.
Повиснув на двери – между Сент-Джеймс-стрит и Карлтон-клубом – я ждал Франсиса Понжа, который меня в моей немоте оязычит.
Размолвка с Плуцером
Спасают занавески.
Леон Богданов
1. Первую половину солнечного весеннего дня, отмеченного буйным цветением вишнёвых деревьев и запахом лошадиных яблок на Ринге, Александр Давидович Бренер провёл в Художественно-историческом музее города Вены, где созерцал картины Брейгеля, Веласкеса и Кранаха Старшего.
Это было бы весьма приятное и содержательное времяпрепровождение, если бы Бренер не испытывал лёгкое, но неотступное недомогание: ему докучали геморроидальные шишки, воспалившиеся после утреннего испражнения.
А ещё – и это было куда невыносимее – он ни на секунду не мог избавиться от неясной тошнотворной тревоги – всегдашней спутницы его мизерного существования.
Но инфанты Веласкеса восхищали и рассеивали всякие сомнения: жизнь может удасться, душа должна быть хороша.
Однако во второй половине дня светлые впечатления от посещения музея резко сошли на нет: идя по Мария-хилфер-штрассе, Александр Давидович наткнулся на литератора Алексея Юрьевича Плуцера-Сарно.
Принесла нелёгкая!
Бренеру почему-то показалось, что за шиворот ему упала острая жёлтая сосулька.
А ведь эта встреча не была вопиющей неожиданностью: Плуцер-Сарно гостил у Бренера в Вене уже третьи сутки.
Трое суток – за такое время может родиться и умереть миллиард ярких, сияющих звёзд.
2. Сначала – первые два дня – всё шло неплохо.
Встретившись в столице Австрии, старые приятели пили кофе-меланж в знаменитом кафе Шперль, что находится на Гумпендорферштрассе.
Потом гуляли по Первому району Вены, где высится собор Святого Стефана и стоят имперские, чиновные, торговые, военные, зажиточные здания.
Пили пиво и ели бретцели.
Плуцер-Сарно ночевал в двухкомнатной квартире на Штумпергассе – тогдашнем пристанище Бренера и Барбары Шурц, бренеровской возлюбленной.
Собственно говоря, этим всё и ограничилось: Плуцеру, путешествующему по Европе, нужен был ночлег; Бренер предоставил его.
Никакой близости между ними не было; просто повстречались в Вене два человека, знакомые по Москве, по карнавально-брутальным 1990-м годам.
В ту далёкую пору Бренер подвизался на поприще московского искусства в качестве обнажённо-гротескного идиота и безобразника.
А Плуцер – выпускник философского факультета Тартуского университета и ученик Ю. М. Лотмана – работал над «Словарём русского мата» и какими-то другими проектами.
Что-то варилось в этих двух головах, какие-то не совсем чистые испарения клубились в них, какие-то зачаточные мысли, как блохи, прыгали, какие-то химеры будоражили воспалённое воображение.
Культура – вот в какой страшной сказке жили два эти создания.
Культура – то, что превращает живые мысли и чувства в книги и картины, в фильмы и эссе, в дискуссии на подиуме и телевизионные передачи, в диссертации, газетные рецензии и престижные премии.
Культура – взрастительница, властительница и губительница детей, юношей и мужей, девушек в цвету и созревших матрон.
Культура – толща институций, аппаратов, социальных сетей, знаний, верований, предрассудков, учений и норм, через которую должен пробиться человек, чтобы стать поэтом, бестией, ангелом, просто никем.
3. Но забудем на минуту Плуцера и Бренера и поставим вопрос таким ребром: как нам осмыслить ту метаморфозу, которую претерпела российская культура в первой половине 1990-х годов, когда ухнулось многолетнее владычество советских союзов творческих сил: Союза писателей, Союза кинематографистов, Союза художников?
Всё тогда съехало с катушек, всё погрязло в сумятице, в бездорожье, в непролазной грязи, и однако же контур будущей дороги постепенно вырисовывался для более или менее внимательного наблюдателя.
Как это бывает в истории: Идею сокрушило Событие.
В данном случае событием был развал СССР, а идеей – независимая неофициальная культура без барышей.
Гипотеза неофициальной культуры, созревавшая в недрах советского строя в период после Второй мировой войны, соприродна политической гипотезе, облюбованной советскими диссидентами.
И политические диссиденты, и неофициальные художники пытались изобрести такой велосипед, на котором они могли бы умчаться в воображаемую даль и от смертоносного убожества советской культуры, и от пугающей капиталистической машинерии, которую они наблюдали из своих московских и ленинградских гнёзд со смешанными чувствами: с испугом и восхищением, с обожанием и недоверием, с почтением и смятением.
Диссиденты, как и подпольные писатели и художники, искали возможность третьего пути – в стороне от капиталистического хищничества и партийно-номенклатурного растления, – и пестовали в своей фантазии какую-то чистую, незапятнанную модель жизнестроительства.
Если внимательно взглянуть на деятельность Елены Боннэр и Андрея Сахарова, Юлия Даниэля и Андрея Синявского, Владимира Буковского и Александра Гинзбурга, Веры Лашковой и Юрия Галанскова, Анатолия Марченко и Ларисы Богораз, Петра Григоренко и Татьяны Великановой, то становится ясно: они не были политиканами, заигрывавшими с Западом, а скорее наследниками великого русского предания, давшего стране разночинцев и народников – искателей правды и справедливости.
Точно так же творчество Юло Соостера, Владимира Яковлева, Михаила Рогинского, Михаила Чернышова, Владимира Янкилевского, Александра Арефьева, Евгения Михнова-Войтенко или Бориса Кошелохова свидетельствует о несовместимости настоящего нонконформистского искусства с каким-либо официальным каноном – советским, постсоветским или западным.
Произведения Евгения Харитонова, Леона Богданова, Яна Сатуновского или Павла Улитина тоже исключают любую идеологическую или рыночную конъюнктуру, в которой эти великолепные поэты и прозаики могли бы обустроиться.
Игнорируя и преодолевая тупые ограничения советского режима, художественный андеграунд дал чудесную теневую культуру, так что иным даже показалось: ночное солнце воссияло.
Но тут грянула горбачёвская перестройка, а за ней и падение СССР – и вся эта прекрасная нелегальщина, всё это подспудное движение сопротивления, вся эта блаженная партизанщина, весь этот юродивый заговор головоногих пришёл в расстройство и самоликвидировался.
Наступила новая эпоха – лихорадочной книгопромышленности и хаотической выставочной деятельности, культурного рёва и гешефтмахерства.
Для уцелевших изгоев-художников и неформалов-писателей, прятавшихся в щелях и складках советского пугала, открылись невиданные окоёмы социальных благ и материальных милостей: поездки за границу, продажи, известность, общественное внимание.
И выяснилось: в каждой культурной политике малого или большого масштаба рано или поздно встают два фундаментальных вопроса: 1. о престиже и 2. о свиной отбивной.
Так случилось и на сей раз.
Тогда-то на руинах старых советских аппаратов
