Дело Тулаева - Виктор Серж
Камень скользит по наклонной плоскости, катится к пропасти и летит вниз. Какое соотношение между изначальным лёгким толчком и падением в глубокую пропасть?
Успокоившись, Рыжик закрыл глаза и стал размышлять. Пройдёт, вероятно, немало дней, пока выяснятся намерения этих прохвостов. Сколько дней я продержусь? В тридцать пять лет можно ещё между 15-м и 18-м днём голодовки проявить известную активность, – если выпивать ежедневно несколько стаканов воды. Но в шестьдесят шесть лет, при моем теперешнем состоянии – хроническое недоедание, истощение организма, склонность к непротивлению, – я уже через неделю сдам окончательно... Если совсем не пить, голодовка через шесть-десять дней окажется смертельной – но из-за галлюцинаций, чрезвычайно мучительных, Рыжик решил всё же пить, чтобы меньше страдать и сохранить ясность ума, но пить как можно меньше: пусть скорее настанет конец. Труднее всего будет ускользнуть от бдительности тюремщиков, уничтожая продукты. И надо во что бы то ни стало избежать отвратительной процедуры питания через зонд.
Спуск воды в уборной действовал нормально; раскрошить хлеб было нетрудно, но это же всё требовало немало времени: запах ржаного хлеба щекотал ноздри, в пальцах и нервах было ощущение этой мякоти – источника жизни. Пройдёт всего несколько дней, и для моих обессилевших пальцев, для сдавших нервов это будет ещё мучительнее. Но когда Рыжик подумал, что этого не предвидели ни гнусная Зверева, ни подлец с прилизанными волосами, он радостно фыркнул. (И дежурный надзиратель, которому велено было каждые десять минут смотреть в глазок, увидел бескровное лицо Рыжика, просиявшее широкой улыбкой, и немедленно доложил помначальнику корпуса № 11: «Заключённый № 4 лежит на койке, говорит и смеётся с собой».)
Обычно во время голодовки лежат на спине, чтобы не тратить сил на движения. Рыжик решил как можно больше ходить по камере.
На свежевыкрашенных стенах не было ни одной надписи. Он позвал помначальника корпуса и попросил, чтобы ему принесли книги.
– Сейчас, гражданин, – ответил тот.
Потом он вернулся и сказал:
– Вы должны подать просьбу о книгах следователю на ближайшем допросе.
«Значит, я больше не буду читать», – подумал Рыжик и сам удивился, что так равнодушно прощается с книгами.
В наши дни нужны сверкающие книги, полные неопровержимой исторической алгебры, безжалостных обвинительных актов; в каждой строке, напечатанной огненными буквами, должен отражаться беспощадный ум. Такие книги появятся в своё время.
Рыжику захотелось вспомнить о книгах, с которыми было связано для него ощущение жизни. От сероватой газетной бумаги и вялого переливания из пустого в порожнее у него оставалось лишь воспоминание скуки. Из далёкого прошлого выплыл отчётливый образ молодого человека, который задыхался в тюремной камере, подтягивался к оконной решётке и видел три ряда зарешечённых окон на жёлтом фасаде дома, двор, где другие заключённые пилили дрова, и манящее к себе небо, которое ему хотелось выпить. Этим заключённым был я сам (и я больше не знаю, живо ли ещё это «я» или умерло, оно мне кажется более чуждым, чем многие товарищи, расстрелянные в прошлом году), и как-то я получил книги, которые заставили меня забыть о влекущем к себе небе. Это были «История цивилизации» Бокля и мудрые «Народные сказки», которые я сначала перелистал с раздражением. Но в середине книги шрифт изменился – и это был «Исторический материализм» Г. В. Плеханова. До той минуты, казалось Рыжику, этот молодой заключённый весь состоял из элементарной силы, крепких мускулов, жаждавших усилия, и инстинкта; он был похож на жеребёнка, скачущего по лугу; грязная улица, мастерская, нужда, дырявые подмётки, тюрьма – всё это держало его на привязи, как животное. Теперь он впервые открыл возможность жить по-иному, жизнью, совершенно непохожей на то, что обычно так зовется.
Перечитывая всё те же страницы, он всё понимал, быстро расхаживал по камере и так был счастлив, что ему хотелось кричать от радости, и он написал Тане: «Прости меня, но мне хочется остаться здесь, пока я не прочту этих книг. Теперь я знаю наконец, почему я тебя люблю...»
Что такое сознание? Может быть, оно возникает в нас, как звезда в белом сумеречном небе? Ещё накануне он жил в тумане, а теперь увидел истину. «Вот это и есть встреча с истиной...» Истина была проста и доступна, как молодая женщина, которую обнимаешь, и называешь «милой», и видишь, что у неё ясные глаза... Теперь он овладел истиной навсегда.
В ноябре 17-го года другой Рыжик – или тот же самый? – отправился с несколькими красногвардейцами реквизировать от имени партии большую типографию на Васильевском острове. Увидев мощные машины, создающие газеты и книги, он воскликнул: «Ну, товарищи, пришёл конец вранью! Теперь будем печатать только правду!»
Владелец типографии, толстый бледный господин с желтоватыми губами, ехидно заметил: «Вряд ли, господа, вам это удастся». Рыжику захотелось убить его на месте, – но ведь мы не варвары, мы положим предел войнам и убийствам, мы несём с собой пролетарскую справедливость. «Посмотрим, гражданин, – во всяком случае запомните, что господ больше нет... Тогда ему было уже за сорок – трудный возраст для рабочего человека, – но он ощущал себя подростком: «Захват власти, – говорил он, – омолодил нас всех на двадцать лет».
Первые три дня голодовки он почти не страдал. Может быть, слишком много пил? Голод мучителен только для внутренних органов, а к этому Рыжик относился равнодушно. Из-за мигрени ему часто приходилось ложиться, потом мигрень проходила, но когда он начинал расхаживать по камере, головокружение заставляло его прислоняться к стене. В ушах стоял гул – шум моря в раковине. Он больше мечтал, чем думал, о смерти же не думал и не мечтал – разве мимоходом, с насмешкой: «Чисто отрицательное понятие, минусовый знак: существует только жизнь». Это было очевидно и в то же время головокружительно неверно. Всё чепуха – и очевидность, и головокружение. Ему стало холодно, хотя он лежал под одеялом и зимним пальто: «Это жизненное тепло меня покидает».
На него нашла дрожь, он дрожал, как лист в грозу, – нет, электрической дрожью – дзйнь, дзинь, дзинь... Перед глазами возникали разноцветные отблески, вроде северного сияния, он видел тёмный свет, окружённый огненной каймой: молнии, диски, потухшие планеты... Может быть, человеку дано
