Севастопольские рассказы. Казаки - Лев Николаевич Толстой
На женщину казак смотрит как на орудие своего благосостояния; девке только позволяет гулять, бабу же заставляет с молодости и до глубокой старости работать для себя и смотрит на женщину с восточным требованием покорности и труда. Вследствие такого взгляда женщина, усиленно развиваясь и физически и нравственно, хотя и покоряясь наружно, получает, как вообще на Востоке, без сравнения большее, чем на Западе, влияние и вес в домашнем быту. <…> Кроме того, постоянный мужской, тяжелый труд и заботы, переданные ей на руки, дали особенно самостоятельный, мужественный характер гребенской женщине и поразительно развили в ней физическую силу, здравый смысл, решительность и стойкость характера. <…> В отношениях к мужчинам женщины, и особенно девки, пользуются совершенною свободой.
Емельян Корнеев. Гребенские казаки. 1813 год{11}
О повести Толстого скептически отозвался и поэт Яков Полонский, сам долго живший на Кавказе. Сравнивая Оленина с Алеко из пушкинских «Цыган», Полонский со страниц журнала «Время» братьев Достоевских высказывался в схожем с Тур духе: «Автор казнит его не за какое-либо преступление против свободы… а просто за то только, что он развитее казаков».
Более доброжелательна была к Толстому эстетическая критика. Евгений Эдельсон[65] проницательно писал: «…содержание повести Л. Н. Толстого есть мастерский анализ того обаяния, которое вообще в не испорченной до конца условными понятиями душе должна производить полная, цельная, естественная жизнь — жизнь среди природы и сообразно требованиям природы». С ним был согласен Павел Анненков[66], также считавший, что центральная проблема повести — показать, как «естественная» жизнь воспринимается «цивилизованным» человеком: «С именем Толстого (Л. Н.) связывается представление о писателе, который обладает даром чрезвычайно тонкого анализа помыслов и душевных движений человека и который употребляет этот дар на преследование всего того, что ему кажется искусственным, ложным и условным в цивилизованном обществе. Сомнение относительно искренности и достоинства большей части побуждений и чувств так называемого образованного человека на Руси, вместе с искусством передать нравственные кризисы, которые навещают его постоянно, — составляет отличительную черту в творчестве нашего автора».
Коллеги Толстого по писательскому цеху, от недавно скандально рассорившегося с ним Тургенева до его близкого друга Фета, были в восторге от художественных достоинств повести. С их отзывами диссонировала эпиграмма Федора Тютчева:
Затею этого рассказа
Определить мы можем так:
То грязный русский наш кабак
Придвинут к высотам Кавказа.
Как ни удивительно, критики почти не писали о злободневной проблематике повести, сосредоточившись на тонкостях психологического анализа и критике «цивилизации».
Первое издание романа «Юнкера». 1933 год{12}
Что было дальше?
«Казаки», при всей своей яркости и значении для эволюции Толстого, останутся в тени других его произведений. Написанная вскоре после них «Война и мир» окажется намного более ярким примером «эпопеи», посвященной судьбам народа в годы войны, а поздний «Хаджи-Мурат» станет более яркой и последовательной критикой завоевания Кавказа. О «Казаках» будут часто вспоминать лишь редкие эстеты и ценители толстовского искусства наподобие Ивана Бунина: «Это нечто сверхчеловеческое! Я прямо руками развожу. Как можно так писать!» Главный герой позднего романа Александра Куприна «Юнкера», читая «Казаков», испытывает схожие чувства: «Простой, обыкновенный человек, даже еще и с титулом графа, человек, у которого две руки, две ноги, два глаза, два уха и один нос, человек, который, как и все мы, ест, пьет, дышит, сморкается и спит… и вдруг он самыми простыми словами, без малейшего труда и напряжения, без всяких следов выдумки взял и спокойно рассказал о том, что видел, и у него выросла несравненная, недосягаемая, прелестная и совершенно простая повесть».
Как Толстой относится к романтизму?
Среди первых критиков у Толстого сложилась репутация разоблачителя романтических иллюзий. «Казаки» вполне объясняют ее происхождение. Вообще сама завязка повести («цивилизованный» европеец отправляется в колонию) выглядит абсолютно типичной для романтической литературы. В разных национальных традициях менялись только колониальный антураж и стереотипные признаки «белого человека», варьирующиеся от нации к нации. В русской литературе здесь больше всего известны романтические поэмы наподобие «Кавказского пленника» Пушкина или повести Александра Бестужева-Марлинского. Однако Толстой изображает почерпнутые из этих произведений сюжетные ходы как наивную мечту главного героя, не имеющую ничего общего с действительностью:
Воображение его теперь уже было в будущем, на Кавказе. Все мечты о будущем соединялись с образами Амалат-беков, черкешенок, гор, обрывов, страшных потоков и опасностей. Все это представляется смутно, неясно; но слава, заманивая, и смерть, угрожая, составляют интерес этого будущего. То с необычайною храбростию и удивляющею всех силой он убивает и покоряет бесчисленное множество горцев; то он сам горец и с ними вместе отстаивает против русских свою независимость.
К тому же толстовский Оленин мечтает, что у него, как и у многих героев русской литературы до него, завяжутся какие-то отношения с «черкешенкой». Начало этой традиции также восходит к «Кавказскому пленнику», где героиня проникается любовью к русскому офицеру, а тот, хотя и не может ответить взаимностью, явно не остается к ней равнодушен. У Пушкина исход любовной связи трагичен: прекрасная черкешенка, видимо, бросается в реку и гибнет. Еще более катастрофична развязка схожей сюжетной линии в «Герое нашего времени», где отношения Печорина и Бэлы изображены как жестокая игра, которая опять же стоит девушке жизни. Однако в популярной литературе любовь между русским колонизатором и женщиной с Кавказа могла закончиться достаточно хорошо, в идеале — ее превращением в добропорядочную жену. Достаточно привести название повести Николая Зряхова[67], едва ли не самого часто печатавшегося произведения русской прозы XIX века, — «Битва русских с кабардинцами, или Прекрасная магометанка, умирающая на гробе своего супруга». Мечты Оленина оказываются скорее в духе Зряхова:
Есть еще одна, самая дорогая мечта, которая примешивалась ко всякой мысли молодого человека о будущем. Это мечта о женщине. И там она, между гор, представляется воображению в виде черкешенки-рабыни, с стройным станом, длинною косой и покорными глубокими глазами. Ему представляется в горах уединенная хижина и у порога она, дожидающаяся его в то время, как он, усталый, покрытый пылью, кровью,
