Севастопольские рассказы. Казаки - Лев Николаевич Толстой
Оленин уже не считался, как тогда, сам с собою и не говорил себе, что все, что он думал и делал здесь, было не то. Он уже не обещал себе новой жизни. Он любил Марьянку больше, чем прежде, и знал теперь, что никогда не может быть любим ею.
Оленин больше не видит в казаках ни героев романтической поэмы, ни естественных дикарей, а его друг Ерошка со своими рассказами откровенно раздражает Оленина.
Вероятно, не без последствий для героя остается и религиозное откровение, посетившее его во время охоты, — но об этом читателю не суждено узнать, поскольку будущее героя неизвестно.
Как Толстой опровергает национальные стереотипы?
Романтические поэмы и повести о Кавказе отличались не просто чрезмерной экспрессивностью выражений или неправдоподобием сюжетов — они транслировали определенные представления о национальной культуре. В частности, у романтиков и их последователей всегда проводились жесткие границы между разными народами, причем обычно некоторым культурам приписывалось «общечеловеческое» значение, а другим — нет. Эти «другие» культуры обычно представлялись как законные объекты для колониального угнетения и олицетворялись в образах женщин — достаточно вспомнить «Кавказского пленника» Пушкина.
Толстой в своей повести ставит под вопрос и эту оппозицию. По остроумному замечанию исследовательницы Кати Хокансон, трудно представить такую идентичность, которую повесть не ставила бы под сомнение. Автору «Казаков» намного интереснее и важнее описывать региональную общность чеченцев и казаков, чем делить их на разные народы. Например, Ивана Гончарова во «Фрегате “Паллада”» очень беспокоит, что русские поселенцы в Сибири смешиваются с местными жителями, — Толстой, напротив, относится к этому абсолютно спокойно и даже скорее положительно, постоянно подчеркивая, что казаки одеваются, вооружаются и ведут себя практически так же, как их оппоненты.
Повесть показывает, что границы между народами провести не всегда легко, даже в ситуации войны. Оленин наивно считает, что «изнуренное храброе кавказское воинство, которого он был членом, будет принято везде, особенно казаками, товарищами по войне, с радостью», — однако казаки вообще не воспринимают русских солдат и офицеров как союзников. К тому же они не различают русских и украинцев и видят «в заходящих торгашах и переселенцах-малороссиянах» русских мужиков. Слуга Оленина Ванюша считает, что казаки «не русские какие-то» и вообще «хуже татар». Если верить Ерошке, отношение большинства казаков к русским симметрично: «Ты для них хуже татарина. Мирские, мол, русские». Другого мнения придерживаются чеченцы: у одного из них, по словам местного переводчика, «вот уж это третьего брата русские бьют». По крайней мере одного из этих братьев убили не русские солдаты, а казак Лукашка, которого тоже причисляют к русским. В общем, повесть оставляет ощущение, что национальная идентичность — это не навсегда заданное качество человека, а продукт сложных отношений между разными этническими и религиозными группами и государством.
Как меняется жизнь казаков под влиянием метрополии?
Критикуя российское государство, Толстой в то же время подчеркивает, что оно постоянно влияет на казаков. Не говоря уж о постое российского отряда в станице, это влияние часто ощущается в повести. Например, хорунжий, у которого живет Оленин, получил какое-никакое образование. Он очень гордится своим «благородством», полученным, видимо, вместе с офицерским чином, и пытается вести с Олениным многозначительные беседы такого примерно рода:
Я как есть тоже имею сильную охоту до рыбной ловли и здесь только на побывке, как бы на рекреации от должности. Тоже имею желание испытать счастие, не попадутся ли и на мою долю дары Терека. Надеюсь, вы и меня посетите когда-нибудь испить родительского, по нашему станичному обычаю…
При этом в общении со своими хорунжий оказывается далеко не глуп и даже «толков»: дело, очевидно, именно во влиянии русских порядков.
Особенно много об этом в повести говорит старик Ерошка, все время вздыхающий по старым порядкам:
…я настоящий джигит был. Пьяница, вор, табуны в горах отбивал, песенник; на все руки был. Нынче уж и казаков таких нету. Глядеть скверно. От земли вот, — Ерошка указал на аршин от земли, — сапоги дурацкие наденет, все на них смотрит, только и радости. Иль пьян надуется; да и напьется не как человек, а так что-то. А я кто был? Я был Ерошка-вор; меня, мало по станицам, — в горах-то знали. Кунаки-князья приезжали. Я, бывало, со всеми кунак: татарин — татарин, армяшка — армяшка, солдат — солдат, офицер — офицер. Мне все равно, только бы пьяница был.
Впрочем, к этим рассуждениям Ерошки автор явно относится с иронией: старый казак неожиданно оказывается разочарованным романтиком не хуже самого Оленина.
Как относится Толстой к завоеванию Кавказа Российской империей?
Толстой был активным участником завоевания Кавказа и, видимо, до поры до времени одобрял его. Однако это завоевание писатель представлял довольно оригинально: он как бы пытался вынести за скобки само российское государство. Действия регулярной армии в «Казаках» подробно не описываются, хотя Оленин за время действия этого произведения участвует в двух походах. Впрочем, судя по некоторым намекам, Толстой считал действия российской армии чудовищно жестокими. Ерошка, например, рассказывает о том, что солдаты способны убить ребенка и изнасиловать женщину:
А то раз сидел я на воде; смотрю — зыбка сверху плывет. Вовсе целая, только край отломан. То-то мысли пришли. Чья такая зыбка? Должно, думаю, ваши черти солдаты в аул пришли, чеченок побрали, ребеночка убил какой черт: взял за ножки да об угол. Разве не делают так-то? Эх, души нет в людях! И такие мысли пришли, жалко стало. Думаю: зыбку бросили и бабу угнали, дом сожгли, а джигит взял ружье, на нашу сторону пошел грабить.
Позже старый казак поет горскую песню, в которой речь идет о схожих событиях:
Молодец погнал баранту из аула в горы, русские пришли, сожгли аул, всех мужчин перебили, всех баб в плен побрали. Молодец пришел из гор: где был аул, там пустое место; матери нет, братьев нет, дома нет; одно дерево осталось. Молодец сел под дерево и заплакал. Один, как ты, один остался, и запел молодец: ай, дай! далалай!
Впрочем, судя по словам Ерошки, чеченцы в этом отношении могут
