Там, за холмами - Томас Клейтон Вулф

леди, фальшивые идеалы чести, фальшивые деревянные колонны на домах – все фальшивое, кроме водопровода, который не был фальшивым, потому что его вообще не существовало. А теперь посмотрите, что с нами произошло. Я надеялся, что война сметет весь этот хлам в кучу, что побои, которые нам пришлось принять, разбудят нас, и когда мы вернемся домой, мы начнем все с чистого листа, начнем с чистого листа. Вот в чем дело, Эд! – воскликнул Роберт Джойнер и ударил своей огромной рукой по столу. – Начинай по-настоящему! Неужели ты не понимаешь, что именно это и есть причина нашей болезни на Юге? Дело не в войне. Не война нас погубила. Большинство из нас, – мрачно продолжал он, – были разрушены задолго до войны! Для большинства из нас говорить о том, что мы потеряли, – полная ерунда, потому что у нас ничего не было с самого начала. А на самом деле все дело в том, что мы изначально встали не с той ноги – мы сделали плохой старт! Если посмотреть на это с одной стороны, то война могла бы быть лучшим, что что-либо случалось с нами, если бы мы только видели ее в правильном свете, – серьезно воскликнул Роберт Джойнер и снова опустил свой большой кулак на стол. Она дала нам шанс начать жизнь с чистого листа – стереть всю эту фальшь и никчемный образ жизни – и начать все заново! – начать все правильно! А теперь просто посмотрите, что из этого вышло! – В своей искренности он наклонился вперед и постучал большим пальцем по колену сына. – На каждую фальшивку, которая была до войны, сейчас приходится десять новых, и каждая из них в десять раз хуже! У некоторых людей до войны были основания для претензий. Если они жили в домах с фальшивыми колоннами, то, по крайней мере, некоторые из них владели такими домами; и хотя их негры съедали их дома и в доме, но, по крайней мере, некоторые из них владели неграми. Но посмотрите, каких людей вы встречаете сегодня повсюду. Люди, родившиеся в лачугах и выросшие на свинине и гомине, рассказывают о потерянных ими огромных поместьях и домах. Вы находите таких людей, как Старый Лук Тар! – презрительно воскликнул Роберт Джойнер, упомянув местного жителя, которому Захараия дал это странное имя по причинам, о которых мы сейчас расскажем. – Который называет себя теперь «майором», но никогда не поднимался даже до шевронов капрала. Да! И он рассказывает вам о всех землях и имуществе, которыми владел, и о всех неграх, которых он потерял! Вы ведь слышали его, не так ли?

– Нет, сэр! – Захария ворвался в этот момент, в точности имитируя тон и качество высокого, надтреснутого и тягучего голоса Старого Луки Тара. – Мы не обычный мусор. Мы владели неграми, да еще как! – У нас были большие поместья и большие плантации, это так! – Мы были большими людьми в обществе, говорю вам! – До двадцати двух лет мне ни разу не пришлось самому зашнуровывать ботинки. У нас были негры для такой работы! … Ботинки! – прорычал Захария и ударил своей огромной рукой вниз. – Черт побери, этому старому горцу повезло, если он хоть раз видел пару ботинок до двадцати двух лет, не говоря уже о том, чтобы владеть ими! А что касается негров, то я знаю, что он никогда не видел ни одного негра, пока не приехал в Ливию-Хилл перед самой войной, потому что он родился и вырос на ручье Тум-Тоу в Зебулоне, где негры были неизвестны. Как мы все знаем, горцы их ненавидели. А что касается больших поместий и домов – да будь проклята его лживая шкура! – кричал Зак. – Он вырос в хижине на коленях – ему повезло, если у него был кукурузный початок, – а если он уходил в лес, то должен был брать с собой палку, чтобы убивать ею змей! Вот вам и старое доброе южное дворянство – Люка Тара!

– И дело не только в Луке Таре, мой мальчик, – серьезно продолжил судья Роберт Джойнер. – Это все люди, которые могли бы что-то сделать, но так и не делают – люди, которые сидят и оплакивают потерю того, чего у них никогда не было. Вы когда-нибудь слышали, как ученый описывал некоего философа как слепого, который ищет в темной комнате черную кошку, которой там нет? – Так вот, на Юге полно именно таких людей – людей, которые сидят и сидят, оплакивая потерю того, чего у них никогда не было или без чего им было бы лучше, – и есть работа, которую нужно сделать! Нужно построить совершенно новый мир, совершенно новую жизнь, лучше, чем все, что у нас было раньше!… И… мы должны быть на ногах и делать это. Мы должны взять себя в руки и начать действовать – ничто не может нас задержать. Как сказал старина Салмон П. Чейз: «Единственный путь к возобновлению – это возобновление!».

– Ну, – сказал юный Эдвард, – почему ты всегда подшучиваешь над дядей Теодором и его школой? Он ведь возобновил занятия, не так ли? Он открыл школу, как только вернулся с войны.

– Да, это так, – ответил отец, – но ты не должен больше выставлять себя на посмешище. Ты не должен возобновлять оловянное солдафонство. Ты не должен продолжать делать маленьких оловянных солдатиков для мира, которому нужны люди. Вы не должны возобновлять подготовку маленьких оловянных солдатиков для войны, которая уже началась! Это все равно, что запереть дверь сарая после того, как украли лошадь.

– Между прочим, – вставил Захария, – это занятие, в котором твой дядя Теодор преуспел!

– Ты не должен возобновлять ту глупость, фальшь и ложь, которая погубила тебя в свое время, – продолжал отец. – Ты должен снова стать тем, для чего тебя создал Бог – тем, кем ты должен быть.

Что это? – спросил мальчик.

Отец с минуту смотрел на него своими круглыми голубыми глазами, в которых была странная мальчишеская серьезность.

– Человек! – сказал он. – Человек, который не ноет о прошлом и не стонет о том, что нельзя изменить! Парень, который готов работать как мужчина – и вести себя как мужчина – и – быть мужчиной!

– Как кто? – спросил молодой Эдвард.

– Почему… почему…, – отец тяжело дышал, выгибал толстую красную шею, озирался по сторонам и вдруг нашел ответ, – как Джон Уэббер! Вот кто! Вот кто тебе нужен! – И он стукнул своим огромным кулаком по столу.

– Ну, – сказал молодой Эдвард и засмеялся, – может быть, и так. Но некоторые считают, что он похож на обезьяну.

– Мне все равно,