О политике, кулинарии и литературе - Джордж Оруэлл

Врач быстро, по очереди, осматривает бродяг – сверху вниз, спереди и сзади. При этом большинство из них страдают теми или иными болезнями. Некоторые почти совершенно слабоумны и едва ли способны сами о себе позаботиться. Тем не менее их тоже отпустят, если у них нет устрашающих отметин оспы. Начальство совершенно не волнует состояние их здоровья – главное, чтобы у них не было инфекционных болезней…

После врачебного осмотра бродяги снова одеваются. Теперь в холодном и ярком свете дня можно хорошенько рассмотреть, что за одежду носят эти бедолаги – в качестве защиты от капризного английского климата. Эти разношерстные предметы одежды, по большей части выпрошенные у жертвователей, едва ли годятся даже для мусорного бака. Уродливая, неподходящая по размеру, слишком длинная, слишком короткая, слишком просторная или, наоборот, слишком тесная одежда – в другой ситуации это было бы смешно. Здесь же эта одежда не может вызвать никаких чувств, кроме безмерной жалости. Вся одежда пестрит разноцветными заплатками. Вместо оторванных пуговиц приспособлены веревки и шнурки. Нижнее белье представляет собой рваные лохмотья; дырки маскируются грязью.

У некоторых и вовсе нет нижнего белья. У многих нет даже носков. Обернув пальцы тряпьем, они суют голые ступни в ботинки, задубевшая кожа которых утратила всякую эластичность. Каким именно образом одеваются бродяги, как они натягивают на себя одежду и обувь – эта сцена способна вызвать холодный ужас.

Одевшись, бродяги получают завтрак – то же самое, чем их кормили на ужин предыдущим вечером.

Потом их, как солдат, выстраивают во дворе, где надзиратели распределяют их по разным бригадам. Некоторым поручают мыть полы, другие рубят дрова, колют уголь и выполняют другие работы до десяти часов утра.

После этого раздается сигнал – пора покинуть работный дом.

Они получают назад все конфискованные накануне вещи. К этому прибавляют фунт хлеба и кусок сыра на обед, а иногда, хотя и редко, дают талон, который можно по дороге обменять в специальных кафе на хлеб и чай стоимостью до трех франков (шести пенсов).

Вскоре после десяти часов ворота убежища распахиваются, чтобы выпустить толпу жалких и обездоленных бродяг, которые разбредаются по окрестностям. Каждый из них бредет к новому убежищу, где с ним будет происходить в точности то же самое. Эти бродяги не будут знать иной жизни в течение следующих месяцев, лет, а возможно, и десятилетий.

В заключение надо отметить, что вся еда каждого бродяги в сутки состоит из семьсот пятидесяти граммов (двух фунтов) хлеба с маргарином и сыра, а также пинты[1] чая; ясно, что этого недостаточно для человека, который должен за день накрутить пешком двадцать километров.

Для того чтобы восполнить недостаток еды, одежды, табака и тысячи других вещей, которые могут ему потребоваться, бродяга вынужден, если он не может найти работу (а он редко ее находит), побираться или воровать. В настоящее время попрошайничество в Англии преследуется по закону, и многие бродяги из-за этого уже познакомились с тюрьмами Его Величества.

Это порочный круг: если бродяга не будет побираться, то умрет с голода; если же он станет попрошайничать, то нарушит закон. Такая жизнь разлагает и деморализует бродяг. За очень короткое время она может превратить активного нормального человека в ни к чему не годного паразита и тунеядца. Более того, эта жизнь отчаянно монотонна. Единственная радость бродяги – это неожиданно разжиться несколькими шиллингами; это дает ему шанс один раз набить желудок или от души напиться.

Бродяга лишен женского общества. Очень немногие женщины становятся бродягами. Для своих более удачливых сестер женщина-бродяга – объект презрения. Таким образом, гомосексуальность – порок, присущий этой среде этих вечных странников.

И, наконец, бродяга, не совершивший никакого преступления и являющийся просто жертвой безработицы, обречен на жизнь куда более унизительную, чем самый отпетый преступник. Он раб, обладающий неким подобием свободы, а это похуже самого жестокого рабства.

Размышляя о его жалкой судьбе, которую делят с ним тысячи мужчин в Англии, неизбежно приходишь к выводу: общество должно проявить великодушие, отправив всех бродяг до конца их дней в тюрьму, где они по крайней мере смогут пользоваться хотя бы относительным комфортом.

Э. А. Блэр[2]

Впервые опубликовано в Le Progrés Civique 5 января 1929 года

Уборка хмеля

«Заработок во время отпуска», «Питание за все время пребывания за свой счет, самостоятельная оплата дороги в оба конца, но вы возвращаетесь домой с пятью фунтами в кармане».

Я привожу слова двух опытных сборщиков хмеля, которые ездят в Кент почти каждый сезон с самого детства и хорошо знают, о чем говорят. Хотя, по существу, уборка хмеля – это отнюдь не праздник, а если говорить о заработке, то нет работы, которая оплачивалась бы хуже. Я не хочу сказать, что уборка хмеля сама по себе чем-то особенно неприятная работа. Она монотонна и утомительна, но это здоровый труд на свежем воздухе, и любой телесно крепкий человек способен ее выполнять.

Процесс на удивление прост. Хмель – вьющееся растение; ягоды растут на нем гроздьями, как виноград. Растения подпираются шестами или вьются по проволочной сетке; все, что нужно сделать, – это потянуть гроздья на себя, оборвать ягоды и уложить их в корзину, желательно захватив при этом как можно меньше листьев. Колючие шипы стеблей нещадно режут кожу ладоней, и ранним утром, до тех пор пока эти раны не откроются, работа причиняет нешуточную боль.

Другая беда – насекомые, паразитирующие на растениях; эти жучки так и норовят переползти вам на шею. Но других неприятностей эта работа не доставляет. Во время работы можно курить и разговаривать, а в жаркий день не найти более приятного места, чем тенистые шпалеры хмеля с их горьковатым ароматом – несказанно освежающим, как океанский бриз или холодное пиво. Это было бы почти идеальное занятие, если бы оно позволяло зарабатывать на жизнь. К сожалению, оплата так низка, что сборщику почти невозможно заработать фунт в неделю, а в дождливые годы, как, например, в 1931 году, даже пятнадцать шиллингов[3]. Сбор хмеля оплачивается сдельно; сборщику платят за бушель[4] собранного хмеля.

На ферме, где я работал в этом году, как и на большинстве ферм в Кенте, за шесть бушелей платили один шиллинг – то есть нам платили два пенса за каждый собранный бушель. Добрая плеть дает около половины бушеля плодов хмеля, а хороший сборщик может обобрать