Благочестивый танец: книга о приключениях юности - Клаус Манн
Фрейлейн Барбара, все еще рыдая, прижалась к холодной стене и просто не могла видеть этой заключительной пантомимической клятвы мщения. Но от грохота захлопывающейся двери она согнулась, как под ударом кнута, и ее рыдания превратились в судороги.
Паульхен, втянув голову в плечи, тихонько направился к ней в своем желтом шелковом костюме и стал гладить ее вздрагивающую спину легкими руками. «Толстушка, – обратился он к ней, – ну, будет, будет, моя толстушка, ну-ну, успокойся...»
Барбара повернула к нему свое лицо, свое большое и расплывшееся в слезах лицо с совершенно растерянными глазами. Она рыдала какими-то толчками, плач раздавался, словно в схватках. «Этого не может быть, – вырывались у нее всхлипы, – это неправда, это был кошмар...» И продолжала рыдать, обращаясь к белому, бессодержательному лицу, которое она так любила и которое стояло напротив во всей своей молочной ухоженности и не знало, чем ее утешить, кроме этого беспомощного: «ну, ну, ну...»
***
«Он очень утомляет, этот город, – сказал Андреас позже своей подруге Франциске, которая неподвижно сидела посреди беспорядка, царившего в ее комнате, – я уже почти пугаюсь, когда вижу свое отражение в зеркале. Скулы так и выпирают...» Он задумчиво выдыхал сигаретный дым. Как быстро привыкаешь к этим маленьким крепким штучкам! Уже начинает не хватать чего-то, если не ощущаешь их возбуждающей легкости между пальцев, если их бодрящий дымок не стоит перед глазами. Но все же нужно было радоваться тому, что еще не пришлось прибегать к аппетитно пахнущим белым щепоткам. «Утомительно это», – повторил он, покачивая головой в облачке дыма, как будто удивляясь тому, что его пытливая неутомимость начала ощущать симптомы истощения.
Но фрейлейн Франциска, бренча на лютне, медленно говорила, как будто наговаривала простой текст под расплывчатую мелодию: «Мы возьмем у Альмы Цайзерихь отпуск – поедем на природу, Андреас, мы вместе поедем на природу. У меня есть подруга в Средней Германии, надворная советница Гартнер, мы поедем к ней на виллу, поживем там пару дней».
Сказав это, она погладила руки Андреаса. Ее руки были шершавые на ощупь, хотя их и украшали длинные ухоженные ногти, розовато поблескивавшие, как будто покрытые лаком. Но его руки, широкие руки с мощными, чуть длинноватыми пальцами, уже тоже не были мягкими.
Андреас и Франциска хотели отдохнуть вместе – насколько это представлялось им возможным.
***
В этот же день после обеда они уже сидели в поезде. Фрейлейн Франциска в сером практичном наряде для поездок спокойно прислонила голову к окну купе. Андреас же подставлял свое лицо ветру, разглядывая проносившийся мимо ландшафт. «Ездить на поезде здорово», – сказал он ей вполоборота.
Она откликнулась, как будто это был ответ: «У моей подруги ты познакомишься с Нильсом – она, кажется, его уже усыновила...» И рассмеялась, как будто уже знала все наперед.
1.
Надворная советница Гартнер жила в старом приюте, который некогда был монастырем и живописно возвышался над рекой.
Проезжая в кабриолете через университетский городок и потом вдоль реки, фрейлейн Франциска как обычно подробно и обстоятельно рассказывала историю подруги. Когда-то та вела – если доверять серьезному сообщению фрейлейн Франциски – распутную жизнь под именем Гертруды фон Траутенинг. В оперетте ее превозносили как звезду и диву, ее любили в Париже, Лондоне и Нью– Йорке, да ее просто боготворили! Она попробовала себя и на серьезной оперной сцене, правда, уже без столь восторженных аплодисментов. «Но своих величайших триумфов она достигала в спальнях», – мрачно констатировала фрейлейн Франциска.
Среди мягкого волнистого очарования ландшафта извивалась река. С каждого холма кокетливо поглядывали живописные руины. Андреас вполуха прислушивался к роману, который излагала фрейлейн Франциска. Это атмосфера позднего лета сделала отчетливыми все деревья и каждый предмет. Воздух дрожал и светился в голубом покое.
«К тридцати восьми годам Гертруда вышла замуж за надворного советника Гартнера, так как почувствовала усталость, – медленно сообщал хриплый голос. – Он был еще тот чудак. Весьма богат, но тем не менее непременно хотел изготавливать золото, для этого оборудовал себе алхимическую лабораторию в старом приюте, который заполучил от одного обанкротившегося графа. Гертруду, чьей красотой он, к сожалению, был до безумия очарован, носил на руках, до тех пор, пока после года супружества не скончался. Я никогда не сомневалась в том, что без участия советницы здесь не обошлось».
Они ехали по аллее из фруктовых деревьев, ведущей круто в гору. Наверху уже виднелись серые ворота во двор приюта. Застывшая Мадонна проглядывала меж ветвей яблони.
«Я на протяжении лет крепко дружила с Гертрудой, – сказала Франциска, неподвижно глядя перед собой, – в некоторых вещах, как мне кажется, мы ощущали родство. Даже когда она уже стала жить в старом приюте, я часто бывала у нее в гостях. Вот увидишь, какая она чудесная. Я всегда сожалела, что у нее не было детей – пи от надворного советника, ни от кого-то из ее приятелей. И вот вся ее педагогическая страсть выплеснулась на Нильса, которого она где-то подобрала. Не знаю, до чего доведет эта их связь».
Они ехали по шуршащей гравийной дорожке, над которой высокие красные буки образовывали таинственный полог. В его тени важно прогуливался надутый индюк. Цепной пес с желтыми глазами рвался к нему, завывая в бессильной злобе. По обочинам цвели высокие голубые, чуть тронутые увяданием цветы. Сквозь чарующий шум приютского сада доносился голос Франциски: «Сейчас она, как я слышала, носится со своим безумным планом усыновить этого мальчика».
Здание приюта, приземистое и вытянутое, располагалось между деревьями. Оно выглядело ветхо и серо, только большие окна сверкали, как чистейший хрусталь.
Черный невысокий слуга открыл дверцу экипажа. Один его глаз был стеклянный, зато настоящий смотрел живо и подозрительно. Фрейлейн Франциску он знал давно. Раболепно поклонившись, он со рвением повел гостей многочисленными прохладными, пахнущими сыростью переходами в их комнаты, расположенные рядом друг с другом. «Госпожа надеется увидеть гостей уже к чаю на веранде», – произнес он, церемонно открывая двери и ставя сумки на место.
Комната Андреаса была маленькой, строгой и фешенебельно обставленной. У светло-коричневой мебели были длинные тонкие ножки. Казалось, она сломается, если на нее попробовать сесть. Со стены по-детски очаровательно смотрела Мадонна Боттичелли.
Андреас подошел к окну. Ему открылся вид на реку. Он глубоко вдохнул чистый воздух, счастье, которое он сам не мог объяснить, наполнило его сердце.
***
Внизу на террасе за
