Дело Тулаева - Виктор Серж
Вид скал, по которым струилось солнце, отзывался в нём чудесным утомлением, – а море, море!
– Если мне суждено погибнуть, я хочу по крайней мере вволю насладиться этой женщиной и этой лазурью...
Это была мужественная мысль. Он жадно поцеловал Валю в губы. Безупречная чистота проникала в их души ярким светом восхищения. Они провели три недели в маленьком домике на горной вершине. Чета абхазцев, муж и жена, оба в белом, оба одинаково красивые, молча обслуживали их. Они засыпали на террасе, на открытом воздухе, закутавшись в шелка, под тёплыми одеялами, и после любовного сближения их сближало созерцание звёзд. «Смотри, милый, – сказала однажды Валя, – мы сейчас упадем в звёзды...» Всё это принесло немного подлинного успокоения Ершову, которого неустанно преследовали две мысли: одна разумная, обнадеживающая; другая – тайная, коварная, бредущая своей собственной тёмной дорогой и упорная, как червоточина. Первую легко было выразить так: «Почему бы им не отстранить меня от дел, пока не кончится эта неприятная история, в которую я дал себя впутать? Хозяин хорошо ко мне относится. В конце концов они могут просто-напросто отослать меня обратно в армию. Ведь я ни для кого не опасен, за мной нет никакого прошлого. Не попросить ли, чтобы меня отправили на Дальний Восток?» Другая же мысль лукаво шептала: «Ты слишком много знаешь – как им поверить, что ты никогда ничего не расскажешь? Ты должен исчезнуть, как исчезли твои предшественники... Ведь и они знали эти «дела», эти симптомы, тревогу, сомнения, надежду, отпуск, безумное бегство, покорное возвращение – и они были расстреляны». «Валя, – кричал внезапно Ершов, – идём на охоту!» Он увлекал её за собой – и они карабкались всё выше, на самые недоступные вершины, откуда вдруг открывалось море, окаймлявшее огромную карту; вдали мысы и скалы, тонувшие в ярком свете, выдвигались в открытый морской простор. Над золотистыми обломками камней, на остроконечной вершине скалы возник горный козёл: застыв на месте, уставив рога, он выделялся на фоне лазури. Ершов передал карабин Вале, и она голыми руками тихонько вскинула его на плечо, капелька пота блестела на её затылке. Море наполняло чашу земли, над вселенной стояла тишина, в небе вырисовывался изящный, живой силуэт золотистого животного... «Целься хорошенько, – шепнул Ершов на ухо жене, – а главное, милая, промахнись...» Ружейный ствол поднимался всё выше, Валин затылок запрокинулся, и, когда оружие было наведено на зенит, грянул выстрел. Валя смеялась, всё небо отражалось в её глазах. Козёл бесстрашно повернул точёную голову к этим далёким белым силуэтам, в течение секунды их разглядывал, потом согнул колени, грациозно прыгнул в направлении моря, исчез...
В этот самый вечер, по возвращении, Ершов получил телеграмму, срочно вызывавшую его в Москву.
Они уехали в специальном вагоне. На второй день поезд остановился на глухой станции среди заснеженных полей кукурузы. Мрачный, серый туман застилал горизонт. Валя курила, держа в руках книгу Зощенко, у неё был слегка надутый вид... «Что ты нашла интересного в этом грустном юморе, который клевещет на нашу действительность?» – сказал он ей. Она ответила враждебным тоном: «От тебя теперь только и слышишь официальные рассуждения...» Возвращение к обычной жизни заранее нервировало их. Ершов просматривал газеты. Дежурный офицер пришёл доложить ему, что его вызывают к телефону на станцию: прямой провод специального вагона был, оказывается, повреждён. Ершов помрачнел:
– По приезде вы объявите начальнику материальной части неделю ареста. В специальных вагонах телефон должен действовать безукоризненно. Поняли?
– Так точно, товарищ народный комиссар.
Ершов накинул шинель с знаками отличия высших чинов, спустился на дощатую платформу маленькой, совершенно пустынной станции, заметил, что к паровозу было прицеплено всего три вагона, и крупными шагами направился к единственно заметному вблизи белому домику. Дежурный офицер почтительно в трёх шагах следовал за ним. ГПУ. Железнодорожный контроль. Ершов вошёл. Несколько военных, вытянувшись, ,отдали ему честь.
– Вот сюда, товарищ начальник, – сказал дежурный офицер, почему-то покраснев.
В задней комнатке, жарко натопленной чугунной печкой, два офицера поднялись перед ним, повинуясь внутренней дисциплине: один – высокий и худой, другой маленький и толстый, оба гладко выбритые и в немалых чинах. Слегка удивлённый Ершов машинально ответил на их приветствие.
– Телефон? – коротко бросил он.
– Для вас получено сообщение, – уклончиво ответил высокий; у него было длинное сухое лицо и очень холодные серые глаза.
– Что за сообщение? Давайте сюда.
Высокий вынул из бумажника тонкий листок, на котором было всего несколько отпечатанных строк на машинке.
«Согласно постановления Особого совещания Народного комиссариата внутренних дел... от такого-то числа... по делу № 4628... подвергнуть предварительному аресту... Ершова, Максима Андреевича, сорока одного года...» Несмотря на судорогу, сжавшую горло, Ершов нашёл в себе достаточно силы, чтобы перечесть бумагу, слово за словом, внимательно разглядеть печать, подписи: Гордеев, другая скрепляющая подпись неразборчива, порядковые номера...
– Никто не имеет права, – бессмысленно сказал он через несколько секунд, – ведь я...
Маленький толстяк не дал ему договорить:
– Нет, больше нет, Максим Андреевич, по решению Оргбюро вы освобождены от вашей высокой должности...
Он говорил вкрадчиво и почтительно.
– Копия при мне. Передайте мне, пожалуйста, ваше оружие...
Ершов, положив на стол, покрытый чёрной клеёнкой, свой револьвер установленного образца, нащупал в заднем кармане брюк маленький запасной браунинг, который обычно носил при себе, и ему вдруг захотелось пустить себе пулю в сердце; он незаметно замедлил движение, думая, что сохраняет невозмутимое выражение лица. Золотистая серна на остроконечной скале, Валины зубы, её запрокинутый затылок, лазурь... Всё кончено. Прозрачные глаза худого дылды не отрывались от его глаз, маленький толстяк обеими руками мягко взял его за руку и принял револьвер. Послышался протяжный свисток паровоза. Ершов сказал:
– Моя жена...
Маленький толстяк предупредительно перебил его:
– Будьте покойны, Максим Андреевич, я лично о ней позабочусь.
– Благодарю вас, – нелепо сказал Ершов.
– Будьте добры переодеться, – сказал высокий, – из-за знаков отличия.
Ах да, действительно, знаки отличия... Военная куртка без галунов и нашивок, военная шинель, похожая на его собственную, но без нашивок, были брошены на спинку стула. Всё это неплохо подготовлено. Он машинально, как лунатик, переоделся. Всё становилось ясным – и даже его собственные поступки. Его портрет, пожелтевший на солнце и загаженный мухами, глядел на него.
– Убрать портрет, – строго приказал он.
Этот сарказм укрепил его силу, но не встретил отклика.
Когда Ершов вышел из этой комнатки между маленьким толстяком и худым дылдой, соседняя дежурная оказалась пустой: те, что видели его со звёздочками – символами власти – на вороте и на рукавах, не увидели разжалованного. «Организатор этого
