Неизданные рассказы - Томас Клейтон Вулф

одноруких боксеров, каждый из которых будет оснащен только левой рукой, натренированной до совершенства? Конечно, такой поединок между двумя хитрыми однорукими стратегами ринга был бы захватывающим. И не исключено, что по мере роста их знаний и мастерства каждый из них станет настолько хитрым и искусным в обращении со своим оружием, что сможет полностью и эффективно побеждать другого в каждом его движении. Тогда – логика такого развития событий была прекрасно видна – можно было бы отрезать левые руки у всех боксеров и проводить после этого поединки между боксерами без рук. Это, несомненно, улучшило бы большинство виденных состязаний, и, кроме того, насколько выше был бы интерес к интеллекту, насколько больше захватывали бы возможности воображения. Боксеры больше не будут грубо финтить и наносить друг другу удары своими физическими органами. Нет, напротив, мы увидим нечто вроде боксерского поединка умов, своего рода вдохновенную шахматную партию на закрытой арене, где один стремительно финтит левым желудочком мозга, а другой контратакует правым, нанося левый удар интуицией или апперкот хитроумным ударом подсознания. Возможности такой войны были очевидны. Это была действительно интеллектуальная война самой высокой и тонкой природы. Польза от нее для всего человечества была бы огромной. Я был очарован всеми блестящими возможностями своего собственного открытия. Я как раз собирался предложить его своему любимому эксперту в открытом письме, когда умер бедный Джо Вила. И, как я уже сказал, мне его не хватало. Сейчас, оглядываясь назад, я думаю, что очень хорошо, что я не написал этого письма. Теперь мне стало ясно, что тот вид боксерского поединка без рук, который я собирался представить миру как свое уникальное открытие, на самом деле был знаком Джо Виле и всем остальным экспертам уже много лет. Это был, по сути, основной инструмент их оборудования, важнейшая часть их метода, неотъемлемое свойство их атрибутики. Они вечно вели эти безрукие, безногие состязания ума и воображения. Они вечно сражались сами с собой, вечно гонялись по рингу за собственными тенями, вечно уворачивались, петляли, смещались, финтили, подкарауливали противников, созданных ими самими, и в конце концов отправляли себя в нокаут потрясающим апперкотом под бурные аплодисменты, раздававшиеся сами собой. Джо Вила, по сути, сам был мастером этого вида бокса с тенью. Он постоянно проводил кровопролитные, но совершенно воображаемые поединки с воображаемыми противниками по собственному выбору, состязания, придуманные его лихорадочным воображением и поставленные на обтянутой веревкой арене его собственной фантазии. Что, например, получилось бы, если бы Боб Фитцсиммонс, Фитцсиммонс девяностых, встретился с Джеком Демпси, Демпси двадцатых, в то время, когда оба были «в своей тарелке»? Остальное я оставляю на откуп Джо Виле, обладающему превосходной описательной силой. «Звенит звонок. Фицсиммонс неловко выходит из своего угла на подкашивающихся ногах, осторожно приближается к сопернику, и вот уже, с тигриной пружиной кошки, на него надвигается «Манасса Маулер». Демпси бьет слева и промахивается; приблизившись, он наносит смертельный удар правой, от которого Уиллард, Карпентьер и Фирпо падают на ринг. Длинный Боб, кажется, не двигается. Он просто двигает головой. Смертоносная перчатка, начиненная динамитом, безвредно пролетает мимо. Демпси оказывается связанным, не в силах использовать руки; в глазах Маулера впервые появляется выражение ошеломленного удивления» – и т.д. И так до захватывающего конца, в котором Фицсиммонс иногда побеждал своим страшным ударом в солнечное сплетение в четырнадцатом раунде, в котором Демпси иногда поднимался, ошеломленный и истекающий кровью, с ринга, чтобы броситься на своего противника и изрядно прибить его к земле последними порывами инстинкта яростного бойца, но который обычно, я рад сказать, заканчивался кровавой, но почетной ничьей.

Ведь Джо Вила, в отличие от многих других экспертов, действительно старался быть беспристрастным. Он действительно старался справедливо судить свои соломенные битвы. Он был экспертом, но в конце концов у него было доброе сердце и чувство справедливости. Он не причинял вреда. Он был за победителя. Он был против проигравшего. Он был верен одному, пока был чемпионом, но не предавал, когда проигрывал. Он всегда знал, на чьей стороне Джо Вила. Из всех типов экспертов он был лучшим. Он был газетным экспертом. А газетные эксперты – самые лучшие. С газетными экспертами всегда знаешь, на чем стоишь, потому что газетчики – шлюхи. А со шлюхами всегда знаешь, на чем остановиться. Поэтому я всегда относился к обоим типам с неловкостью и упрямством. Вам может не нравиться то, что делает с вами шлюха, но впоследствии вы не сильно удивляетесь этому, потому что всегда знаете, зачем она это сделала. Вы платите деньги и делаете свой выбор. Не всегда знаешь, что получишь, но, во всяком случае, знаешь, на что идешь. Вы можете ошибаться, но вас не обманут. Шлюха может ограбить вас, напоить, накачать наркотиками, обчистить ваши карманы, когда вы не смотрите, но она не скажет потом, что сделала это из-за большой любви к вам. Она может встретить вас с распростертыми объятиями и назвать милым, когда вам повезет и у вас есть деньги в карманах, и она может вышвырнуть вас за дверь и сказать, что вы грязный бомж, когда удача кончилась и денег не осталось, но она не скажет потом, что сделала это из любви ко всему человечеству, преданности священному принципу, убежденности, что ее обязательства перед собственными идеалами, ее долг перед ближними выше, чем ее собственная любовь. Если она ударила вас в спину, она ударила вас в спину, и больше ничего. Никаких причудливых причин для этого впоследствии не приводится, если только она не говорит с полицией. Шлюха – это тоже своего рода эксперт в своем деле, причем, как мне кажется, наименее вредный. Так же обстоит дело и с ее духовным двойником – газетчиком. Я знал немало таких людей, и большинство из них мне нравились. Мне не нравились те, кто пытался врать, у кого потом находились причудливые причины для этого. Газетные критики, тонизированная верхушка журналистики, наполовину в ней, наполовину вне ее и висящая на клыках на задворках искусства, сплетники с ежедневными колонками, сплетники литературной жизни, музыканты, драматурги, критики, политики, эстеты всех мастей. На такого рода экспертов нельзя полагаться. Они слишком быстры и причудливы для вас. У них наготове причина для каждого удара, аргумент для каждой клеветы, оправдание для каждого трусливого нападения. Нет, дайте мне старую добрую домашнюю, чернильную блудницу из городской комнаты, простую старую шлюху из ежедневной печати. Дайте мне человека, который придет к вам на собеседование, который будет читать вашу почту, когда вы ушли за выпивкой для него, который посмотрит на ваш