Последнее искушение - Никос Казандзакис
– Иди ко мне, – тихо позвал он, привлекая ее к себе на грудь. – Прости, что я спросил, кто ты.
– Я – Руфь, – дрожа, ответила женщина.
– Руфь? Какая еще Руфь?
– Марфа.
XXXII
Проходили дни, месяцы, годы. В доме мастера Лазаря все рождались и рождались сыновья и дочери: Марфа и Мария соревновались между собой, кто родит больше детей. Их муж сражался в мастерской с сосной, дубом и кипарисом и побеждал их, заставляя стать орудиями человека. Иногда он сражался в поле с ветрами, кротами и крапивой, вечером возвращался измученный и садился во дворе, женщины мыли ему ноги до бедер, разводили огонь, накрывали на стол и принимали его в свои объятия. Трудясь с древесиной, он освобождал заключенные в ней колыбели, трудясь на земле, освобождал заключенные в ней виноград и зерно, трудясь с женщинами, освобождал заключенного в них Бога.
«Какое это счастье! – думал Иисус. – Какое глубокое соответствие тела и души, человека и земли!»
А Марфа и Мария простирали руки, желая убедиться на ощупь, действительно ли существует их радость, наслаждение – муж, которого они любят, и дети, которые рождены ими и похожи на него. Это счастье казалось им слишком большим и повергало их в трепет. А однажды ночью Марии приснился страшный сон. Она встала, вышла во двор и увидела там Иисуса, который совершил омовение и теперь блаженно сидел, опустив руки на землю. Мария подошла к нему и уселась рядом.
– Учитель, – тихо спросила она, – что такое сновидения, из чего они созданы? Кто посылает их?
– Это и не ангелы и не демоны, – ответил Иисус. – Когда Люцифер восстал против Бога, сновидения в нерешительности колебались между демонами и ангелами, и тогда Бог низвергнул их в преисподнюю сна… Почему ты спрашиваешь? Что тебе приснилось, Мария?
Но Мария зарыдала и не стала отвечать. Иисус погладил ее руку.
– Пока ты держишь это внутри, Мария, оно гложет тебя. Извлеки его на свет, и оно исчезнет!
Мария попыталась было заговорить, но у нее перехватило дыхание. Иисус приласкал ее, и она собралась с духом.
– Всю ночь напролет светила полная луна, и я не могла уснуть. Но под утро сон, должно быть, пришел ко мне. Я увидела птицу. Нет, это была не птица, у нее было шесть огненных крыльев: должно быть, это был один из серафимов, которые стоят вкруг престола Божьего… Он прилетел, стал кружить вокруг меня, а затем вдруг бросился, охватил крыльями мою голову,… приставил клюв к моему уху и заговорил… О, Учитель, припадаю к стопам твоим – он велел мне молчать.
– Смелее, Мария, разве я не с тобой? Чего же ты боишься? Он заговорил с тобой. И что он сказал?
– Что все это, Учитель…
У нее снова перехватило дыхание. Она прильнула к коленям Иисуса и крепко обхватила их.
– «Что все это»… Что, Мария, любимая?
– Сон… – прошептала она и зарыдала.
Иисус встрепенулся.
– Сон?
– Да, Учитель, все это сон…
– Что значит «все»?
– Ты, я, Марфа, объятия по ночам, дети… Все, все обман. Все это сотворило Искушение, дабы ввести в соблазн. Все это оно сотворило из сна, смерти и воздуха… Помоги, Учитель!
Она соскользнула наземь, затрепетала на мгновение и замерла. Прибежала Марфа, натерла ей виски розовым уксусом и привела в чувство. Мария открыла глаза, увидела Иисуса и ухватилась за него.
– Она шевелит губами, Учитель, – сказала Марфа. – Наклонись, она хочет что-то сказать тебе.
Иисус наклонился, приподнял Марии голову, и она стала что-то говорить, шевеля губами…
– Что ты сказала, дорогая Мария? Я не расслышал.
Мария собралась с силами и прошептала:
– А тебя… Тебя, Учитель…
– А меня?.. Говори!
– Тебя распяли! – сказала Мария и снова упала в обморок.
Марию уложили на постель, Марфа осталась с ней, а Иисус открыл дверь и отправился в поле. Он задыхался. Сзади послышались шаги. Он обернулся и увидел арапчонка.
– Чего тебе? – гневно крикнул Иисус. – Я хочу побыть один.
– Не хочу оставлять тебя одного, Иисусе Назарей, – ответил арапчонок, и глаза его заблестели. – Тяжела эта минута. Ты можешь потерять рассудок.
– Это то, что мне и нужно, – потерять рассудок. Бывают минуты, когда рассудок – будь он проклят! – мешает мне видеть.
Арапчонок засмеялся.
– Ты что – женщина? Веришь в сновидения? Пусть себе плачут – на то они и женщины. Не в силах вынести большой радости, потому и плачут. Нам же это по силам. Или не по силам?
– По силам. Замолчи!
Они быстро шли вперед. Поднялись на зеленый холм. Среди зелени виднелись анемоны и желтые маргаритки. Земля пахла тимьяном. Между маслинами Иисус разглядел свой дом. Дым спокойно поднимался над крышей. На сердце у Иисуса стало легче. Женщины, должно быть, пришли в себя. «Теперь они уселись у очага и развели огонь», – подумал он.
– Пошли обратно, – сказал он арапчонку. – И попридержи язык: они женщины, пожалей их.
Прошло несколько дней. Как-то вечером мимо проходил странного вида слегка захмелевший путник. Была суббота, Иисус не работал и сидел на пороге дома с самым младшим сыном и самой младшей дочерью и играл с ними. С утра прошел дождь, после полудня погода установилась, и теперь редкие облака вишневого цвета плыли на запад, а небо между ними было сочно-зеленым, как трава на лугу. Пара голубей ворковала на чердаке. Рядом с ним сидела Мария, с тяжелой, обвислой грудью.
Путник остановился, искоса взглянул на Иисуса и засмеялся.
– Эх, мастер Лазарь, – сказал он заплетающимся языком. – Эх, мастер Лазарь, хорошо тебе живется! Годы проходят мимо твоего дома и уходят прочь, а ты все сидишь, как сидел некогда праотец Иаков со своими двумя женами – Лией и Рахилью. Так вот и ты сидишь со своими двумя женами – Марией и Марфой. Одна, как я слышал, печется о доме, другая – о тебе, а ты – обо всем: о дереве, о земле и о женщинах, а еще – о Боге. Да выйди же ты, наконец, высунь нос за дверь, приставь ладонь к глазам и посмотри, что творится на белом свете… Ты слышал о Пилате, о Понтии Пилате – да горит он огнем?!
Иисус, который между тем узнал подвыпившего путника, улыбнулся:
– Добро пожаловать, Симон Киренянин, человече Божий и винный! Возьми скамью и
