Метаморфозы - Борис Акунин

«Вам не терпится от меня избавиться», — попробовал пошутить я, но мои губы дрожали. И, поддавшись безотчетному порыву, я поцеловал умирающего в высокое желтое чело. Отныне он станет мною…

Когда я вернулся, руки мои тряслись. Зачем-то я вздумал брить бакенбарды сам. Нет, не «зачем-то», я вспомнил! То было ритуальное действо. Я вдруг подумал, что бреюсь в последний раз. С отрочества я мечтал о бороде как о чем-то, совершенно для меня недоступном. Бородатых цесаревичей иль царей в современной действительности не бывает. Вольно растущие на лице волосы представлялись мне символом свободы. Я воображал, как буду жить в американском лесу, обросший бородой и навсегда позабывший о пудре. Некоторые, я знаю, смеялись, когда в двенадцатом году, отвергнув предложение Бонапарта о мире, я с чрезмерной пылкостью ответил, что лучше отращу бороду и отступлю в Сибирь. В Гамбурге даже выпустили афишку: бородатый царь Александр среди медведей, но то вырвалось мое давнее затаенное желание.

От волнения я сильно порезался, кровь полилась по щеке на воротник. Тарасов наложил пластырь и добрил меня сам. Потом такой же пластырь налепят на лицо покойнику.

Двое суток, пока не кончился Струменский, я провел взаперти. Входить в комнату дозволялось только жене, медикам и лакею Анисимову. Я лежал на постели, читал Лоуренса Стерна и старался ни о чем не думать, чтобы не ослабела решимость.

Больной скончался 19 ноября. В тот же день было объявлено, что состояние государя безнадежно. Мне пришлось пройти через последнее в моей жизни лицедейство, кощунственное: я изобразил перед местным, донельзя перепуганным священником умирающего и принял причастие.

Той же ночью, попрощавшись со всеми, я в полном одиночестве, поднялся на борт зафрахтованной Пьером шхуны под видом «купца Гурона» и отбыл в Константинополь.

Бедной Луизе пришлось дожидаться освобождения еще почти полгода. Ее горничная всё цеплялась, цеплялась за жизнь и умерла лишь в мае, после чего жена наконец отправилась ко мне. Мы поселились близ Лозанны, в маленьком шале с превосходным видом на горы и озеро. Местные жители прозвали меня Le Barbu8. Я слыву средь них букой и чудаком, но здесь не принято совать нос в дела соседей, всяк живет как ему хочется. Никому не докучай, и тебе докучать не станут.

Тринадцать лет мы провели в покое и счастье, довольствуясь обществом друг друга, и, Бог даст, у нас впереди еще несколько блаженных лет, прежде чем наступит время одряхлеть и уйти. Мне шестьдесят, Луизе пятьдесят восемь, а у нас в Швейцарии живут долго. Мой дорогой Лагарп, у ложа которого я пишу сии записки, покидает cette planète déraisonnable9 на восемьдесят третьем году avec gratitude et sans regrets10 — так прошептал он во время последнего нашего разговора. Учитель до конца остался учителем, и этот прощальный его урок, быть может, важнее остальных. «С благодарностью и без сожалений».

Из друзей теперь останется только Фелленберг, с которым в прошлом году, предчувствуя близкую кончину, свел меня всё тот же Петр Иванович, сказавши: «Вам надобен собеседник, с которым вы сможете упражнять разум». Мы много спорим с хофвильским прожектёром и, конечно, будем спорить еще. Своим идеализмом он напоминает мне прекраснодушного дурака, каким я был когда-то. Но временами я думаю — не странно ль? Отказавшись признавать себя частью чего-то большего и, наоборот, сочтя всё сущее частью меня, я будто принял свой собственный размер, я перестал быть великим. А вот Фелленберг, вероятно, истинно велик, хоть называет себя «малой ступенькой на Лестнице Прогресса». Он верит в долг перед потомками и в то, что мир возможно переменить к лучшему. «Меня давно не будет, а моя теория продолжит свою работу и постепенно, через двести или триста лет преобразует человечество», — говорит он.

Что такое величие? Как оценивать деятелей, сыгравших роль в истории, спрашиваю себя я. В учебниках называют великими монархов, расширивших свои владения, иль полководцев, одержавших много побед. Велик Македонский, в честь которого нарекла меня бабушка, велик Петр, что создал доставшуюся мне империю, велик Наполеон, а стало быть велик был и я, его одолевший — как убеждали меня многие и я им верил. Но про себя я в точности знаю: я не велик. Следовательно не велик и побежденный мною Наполеон. Не велик создавший несчастливую, несправедливую, неустроенную державу Петр. Не велик и мой античный тезка, неукротимое честолюбие коего повсюду оставляло руины и трупы.

Мне думается, есть два качества, по которым должно оценивать личностей, оставивших след в истории.

Первое: ускорил ли этот человек развитие цивилизации или, наоборот, замедлил его либо даже оборотил вспять? Нет, даже проще: сделал ли он людей лучше? Вот мерило, которое не обманет. Приложи его к именам любой эпохи, и сразу увидишь, кто велик, а кто нет. Вот два современника: повелитель половины мира король Филипп и его ничтожный подданный Мигель Сервантес. Вот еще два: Бах или заказывавший ему музыку король Фридрих, прозванный Великим.

И второе: совершил ли человек поступки, которые зарождают в душах стремление к красоте и благородству? По счастью, подобных примеров множество, они-то и являются ступеньками Прогресса, которому служит Фелленберг.

Женщины города Вайнсберг, вынесшие на плечах своих мужей, или леди Годива, или митрополит Филипп Колычев сделали для Прогресса больше, чем все великие императоры вместе взятые.

А что я? Я всего лишь ушел из чужой, фальшивой жизни в свою собственную, увел с собою Луизу и сделал остаток наших дней благословенно счастливым. То-то меня и нарекли Александром Благословенным.

По жанру эта новелла — фанфик, стилистическое и сюжетное подражание толстовским «Посмертным запискам старца Федора Кузьмича», только мой Александр находит спасение не в Боге, а в самом себе.

Не то чтобы я верил в гипотезу о бегстве императора. В свое время, работая над очередным томом «Истории российского государства», я довольно подробно погрузился в тему и пришел к выводу, что это сказки. Царь действительно умер в Таганроге. Но для литературного сочинения вполне достаточно даже зыбкой возможности, что некое событие могло произойти на самом деле. А странностей и необъяснимостей в финальном эпизоде жизни Александра, конечно, немало.

Во-первых, никто из мемуаристов и историков не может толком объяснить, зачем правитель огромной империи, главный координатор всей европейской политики, фактический глава Священного Союза, вдруг покинул столицу и отправился в далекий захолустный Таганрог, где