Метаморфозы - Борис Акунин

class="p1">Я выехал первым с очень маленькой свитой, якобы ради императрицы, чтобы обустроить ее ночлеги и таганрогское обиталище. Все опять привычно умилились моей супружеской заботливости, хоть некоторым показалось странным, что великий государь не поручил столь невеликое дело кому-то из слуг. Полицейские агенты Дибича доносили, что фрондёры шепчутся: наш лицедей опять играется в ангела.

Я отправился в путь без Луизы по двум причинам. Горничная Лийза совсем ослабела, и везти ее вскачь было опасно — не померла бы раньше времени. Поэтому жена намеревалась ехать небыстро, делая частые остановки, а при необходимости задерживаясь на день или на два, пока Лийзе не станет лучше. А кроме того нужно было как можно скорее найти подмену для меня. Мой маленький кортеж передвигался стремительными зигзагами, останавливаясь лишь в тех местах, где имелись госпитали. Вилье, помимо прочего состоящий на должности главного медицинского инспектора, осматривал подведомственные ему заведения, и Тарасов рыскал там по палатам, выискивая годного кандидата.

Я добрался до Таганрога вдвое быстрее жены. В тамошнем госпитале никого подходящего не нашлось, и Тарасов начал колесить по окрестным уездам. Мы же с Луизой провели несколько недель в благословенно маленьком и отрадно простом доме, который я приметил еще во время прошлого приезда. Тогда я проезжал по центральной Греческой улице к дому градоначальника, где мне приготовили постой, и вдруг ахнул: неприметный одноэтажный особняк имел по фасаду тринадцать окон! В ту пору я был увлечен мистическими фантазиями баронессы К., которая велела мне повсюду высматривать зашифрованные знаки Рока, обращая особенное внимание на магические числа, и у меня вошло в преглупую привычку механически считать всё подряд — от количества пуговиц на мундире какого-нибудь вельможи до фонарных столбов. «Желаю остановиться в этом доме!» — приказал я, вызвав изрядный переполох. Ничего мистического в тогдашний приезд не произошло, но дом понравился мне своим обширным, закрытым со всех сторон садом.

Гуляя по нему теперь, мы с Луизой наслаждались уединением, мечтали о Швейцарии, в тысячный раз обговаривали все «вдруг» и «если». Стояла славная осенняя погода, совсем не такая, как в Петербурге. Мы воспринимали наше тихое полуотшельничество как преддверие будущего покоя. Государственные дела, от которых, разумеется, невозможно было отрешиться, всё больше меня тяготили. По эстафете, специально устроенной между столицами и Таганрогом, несколько раз в день прибывали реляции, запросы, экстренные сообщения. По своему обыкновению слал письма Аракчеев, начиная всегда одинаково: «Батюшка, Ваше Величество!» и заканчивая столь же неизменным «Вашего Императорского Величества верноподданный». У моего по-собачьи преданного и по-собачьи же свирепого Андреича случилось несчастье. Крепостные убили его многолетнюю сожительницу, сильно мучившую дворовых людей, и я должен был урезонивать обезумевшего от горя беднягу, взывая к его христианскому чувству, хотя отлично понимал, что это тщетно и что месть его будет ужасной. Впоследствии подозреваемых, не очень-то озабочиваясь уликами, подвергли жестокому истязанию кнутом, причем несколько человек умерли. Это тоже была моя вина — что в моем царстве людей криво судят и умучивают до смерти. Ежели Бог и Страшный Суд есть, с меня там спросят за каждого погибшего, и мзда будет тяжкой. Баронесса К. была кликушей, но в часто повторяемых ею словах о том, что нижний круг Преисподни населен земными владыками и потому государи нуждаются в спасении более всех прочих смертных, много истины. Что ж, я никого не гублю уже тринадцать лет и, если меня ожидает ад, буду утешаться там воспоминаниями о закате моей земной жизни. Каждый его миг — счастье, которым следует беспечально наслаждаться, а что будет после смерти и будет ли что-нибудь, увидим. Скорее всего — если верно, что всё сущее лишь часть меня — когда не станет меня, не станет и сущего.

Но вернусь к таганрогской поре.

Мы с Луизой полагали, что она освободится первой. Всё для этого было готово. Как только угаснет еле теплящаяся в Лийзе искра жизни, будет объявлено, что ее императорское величество почила в Бозе, а государь император желает провести траурный период в месте, где Господь призвал его супругу. Я бы отправил гроб в неторопливый печальный путь, назад в столицу, а тем временем посадил бы «госпожу Гурон» на корабль в Константинополь, откуда она отправилась бы в Швейцарию устраивать наше гнездо. Затем, когда Тарасов сыщет лже-Александра и тот окончит свои дни, тем же путем проследую и я.

Лийза кашляла, плевала кровью, в иные дни вовсе не поднималась с кровати, но не умирала. Наоборот, вдали от болотного петербургского воздуха, на теплом юге жизнь словно передумала покидать это обреченное тело. Однажды я сказал жене: «Друг мой, мы похожи на двух стервятников, ожидающих, когда добыча испустит последний вздох». «А я бы желала, чтоб мы здесь в Таганроге оставались вечно, — ответила Луиза. — Мне страшно представить, что клетка распахнется и нужно будет лететь в небо. Я слишком привыкла к неволе». Нечто подобное, пожалуй, испытывал и я, но обретенная сила помогала мне преодолевать малодушие.

Получилось так, что я освободился первым. На исходе второго месяца таганрогского уединения, поздним ноябрьским вечером, ко мне пришли оба моих медика. Тарасов доложил, что велел доставить из Мариупольского гарнизонного лазарета больного, который при некоторой «обработке» может быть выдан за меня. Это был солдат саперного батальона. При случайном взрыве порохового погреба его сильно контузило, так что он уже неделю лежал без чувств. Вилье уверенно сказал, что во время войны наблюдал несколько в точности таких состояний. Сознание не вернется, смерть наступит не позднее завтрашнего дня вследствие естественного высушивания организма.

От волнения у меня в горле тоже сделалось очень сухо. Скрипучим, сдавленным голосом я молвил, что желаю посмотреть на кандидата.

В садовом домике на походной койке лежал голый человек — врачи объяснили, что его приготовили к переодеванию в мое нижнее белье. Сначала мне не показалось, что этот Струменский (так была фамилия солдата) похож. Череп его был свежеобрит, лицо обветрено, на боках проступали ребра, но, приглядевшись получше, я затрепетал: у больного был такой же вздернутый, короткий нос, что достался от отца мне и Константину, такие же светлые ресницы и немного скошенный безвольный подбородок! То был я, я, еще не ушедший из этого мира в иной, но уже нездешний!

«Сегодня ваша болезнь, от которой я прописал вашему величеству декокт, внезапно обострится, — стал по-английски объяснять Вилье. Мы всегда разговаривали с ним на этом языке — я знал, что шотландцу такое отличие приятно. — Будет объявлено, что вам стало хуже. Подозревается тифозная лихорадка. Надо будет начисто срезать все волосы, включая бакенбарды — как делают