Дорога Одинокого Пса - Кент Нерберн
Впрочем, глубже в эту тему Стейнбах уходить не стал, предпочтя не ворошить историю сына и его гибели, а я не счел нужным давить на него расспросами. Однако его готовность говорить со мной о подробностях своей биографии, а также сблизившая нас забота о Рубене и Леви вскоре побудили меня самого поведать новому другу и о моем отдалении от родителей из-за отказа идти в армию, и о той обиде, что я с тех пор ношу в душе.
Я чуть не расплакался, вспоминая тот момент, когда я уходил из родительского дома и не хотел даже повернуться и взглянуть напоследок на отца, потому что мне невыносимо было видеть в его глазах стыд. Так я больше и не смог вернуться повидаться с ним до самой его смерти, поскольку боялся ступить ногой в тот город, где из каждого окна на меня глядело лицо с застывшей скорбью по сыну или брату, потерянному на войне. Где каждый знал, что я предпринял, чтобы топтать сейчас те улицы, по которым их сыновья никогда больше не пройдут.
Карл-Мартин выслушал меня очень сочувственно – больше, чем я, наверное, ожидал.
– Быть может, ты просто не создан убивать других людей.
– Хотел бы я, чтобы все было так возвышенно, – усмехнулся я, – но, по-моему, я просто струсил.
Он тихо улыбнулся.
– Ты слишком суров к себе, Адриан.
Поднявшись из-за стола, Карл-Мартин отошел к окну. Ночь за окном сверкала звездами.
Сверху послышалось, как открылась дверь детской комнаты. Вскоре на верхней площадке показалась Лилли. Видно было, что она только что плакала.
На лице у Стейнбаха отразилось искреннее потрясение.
– Ты в порядке, Карл-Мартин? – спросил я.
Закрыв лицо руками, Лилли быстро ушла от лестницы в сторону их с мужем спальни.
Он повернулся ко мне, ошеломленный и растерянный.
– Последний раз я видел, как плачет Лилли, на похоронах Джозефа. Она сказала мне тогда, что больше уже ничто не заставит ее плакать.
Что-то шевельнулось во мне
Лилли
В прошлую ночь сон никак ко мне не шел. Все это время я прислушивалась к своему сердцу, к спящим мальчиками, к голосам, что так долго молчали во мне.
Я знаю, мистер Дэнтон с Карлом-Мартином и даже Ида считают, что Создатель привел этих ребятишек в нашу жизнь, чтобы мы помогли им смастерить čhaŋnúŋpa. И я тоже сперва так думала. Но в прошлую ночь, когда я сидела возле их кровати, слушая, как они дышат во сне, когда глядела, как Леви обнимает рукой Рубена, со мной случилось нечто такое, что мне казалось невозможным. Там, в полумраке комнаты, ко мне пришел мой сын, мой Джозеф. Впервые после его смерти я ощутила его присутствие, а не отсутствие.
С самой кончины сына я старалась превратить свое сердце в священный могильник, где буду чтить его память. Я поклялась, что оно будет принадлежать только Джозефу и больше никто не будет туда допущен. Но в последнюю ночь он явился ко мне в мое печальное уединение и заговорил со мной.
Он сказал, что не следует делать из моего сердца могильник в его честь. Сказал, что я должна обрести покой. Что я слишком плотно опутала себя христианскими обычаями, в которых мертвые уходят, чтобы никогда не вернуться.
– Я не пропал навеки, – молвил он, – я просто пошел дальше по своему пути. И теперь я возвращаюсь к тебе через этих мальчиков. Твой разум ослепили все эти христианские мысли насчет вины и греховности, и ты должна расстаться с ними.
Он сказал, что вовсе не застрял между двумя мирами, родившись наполовину лакота, наполовину wašíču, – просто Создатель призвал его в мир через это тело, чтобы он выполнил предназначение.
– Я не лишил себя жизни, мама, – сказал он. – Я отдал свою жизнь. Я пришел в этот мир через тебя для того, чтобы, когда я уйду, в твоем сердце осталось достаточно места, чтобы принять этих мальчиков. Я хочу, чтобы ты помогла этим ребятам, мама, так же, как помогла бы мне.
Когда я услышала эти слова, то мой дух словно бы развернулся. Он вновь обратился лицом к миру.
Позади был тяжелый год. Гибельный год – и для земли, и для моей души. Но теперь, когда со мной заговорил Джозеф, я почувствовала, будто во мне рождается что-то новое. Рождается и набирает рост.
Я почувствовала, что рядом со мной есть Карл-Мартин. Я услышала, как спят мальчики в соседней комнате.
Так я пролежала, пока не встало солнце. Я увидела, как первые лучи света просачиваются в окно. Услышала, как птицы заводят свои утренние песни. И что-то словно шевельнулось во мне. Так, как шевельнулся когда-то впервые Джозеф, еще до рождения.
Это ощущение я уже успела позабыть. Я даже не думала, что когда-то испытаю его вновь. Во мне шевельнулась надежда.
Часть 7
Рождение čhaŋnúŋpa
Все, что в наших силах
Дэнтон
Сегодня мальчики приступят к вырезанию čhaŋnúŋpa. Я весь в тревоге и на нервах. И остальные тоже. Столько сразу на кону!
Лилли накормила их хорошим сытным завтраком. Воскурила для них «сладкую траву» и вручила Леви лоскутное одеяло, что шила ее бабушка, сказав, что дух ее бабушки будет придавать ему выносливость и храбрость. А Карл-Мартин даже продекламировал молитву, прикрепленную к стене над верстаком.
Мы с Карлом-Мартином научили Леви, какими инструментами и как пользоваться, продемонстрировали их в работе. Мы сделали все, что в наших силах, за исключением единственного, что действительно могло бы ему помочь: держать его руки с инструментами в своих руках во время придания формы камню.
Но именно это и зарекала нам Ида.
Мне кажется, это неправильно и не является таким уж необходимым. Можно же способствовать возмужанию мальчика, не превращая все в тяжелые испытания.
Когда Ида сказала Леви, что никто, кроме них двоих, не должен прикасаться к камню, я увидел в его глазах страх. У него, бедняги, даже губы задрожали и рука на камне затряслась, когда она объявила, что выполнить он это должен сам, и никто иной. Да, мол, Рубен может помогать. Но какой тут Леви прок от шестилетнего братишки? Он выглядел просто брошенным и испуганным – как любой одиннадцатилетний ребенок в
