Дорога Одинокого Пса - Кент Нерберн
По первости я думал, что индейские школы-интернаты – нечто вроде дальних родственников швейцарских пансионов или увитых плющом университетских кампусов Новой Англии, куда так любят пристраивать своих детей политики. То есть место, где маленькие индейцы могут усвоить правильное поведение в обществе и получить некое преимущество при дальнейшем устройстве на работу. Я искренне считал, что для детей из резервации это вполне хороший вариант.
Но, черт возьми, как же я ошибался! Индейские дети возвращались на лето домой, рассказывая об избиениях, о голодании и кое о чем даже похуже. Мне, наверное, следовало бы сразу уволиться, но тогда я, видимо, не совсем верил во все эти истории. В детстве я сам терпеть не мог школу и распространял о ней точно такую же дичь. А потому я просто продолжал делать то, что велено, не видя дальше своего носа.
Городок, где я устроился работать, представлял собой вечно занесенное пылью, отдаленное поселение на краю западных равнин Южной Дакоты. Это была территория резервации, и индейцы превалировали здесь над белыми в соотношении десять к одному. Поначалу я все боялся, что однажды индейцы восстанут и отобьют себе город. Учитывая то, как обращаются с их детьми, и то, что хозяева магазинов никогда не дают им кредит, да еще и глаз с них не спускают, когда те приходят за покупками, я полагал, что наступит день, и они скажут: «Довольно! Мы больше не намерены это терпеть!» И тогда мы, белые, окажемся лишь единицами в толпе, а кое-кто и просто поскорей сдриснет из города, прихватив лишь котомку с кое-какой одежей.
Но уже спустя считаные недели я понял, что ничего подобного здесь не произойдет. Разумеется, в этих местах случались свои заморочки, но в основном это были разборки между мужчинами один на один либо скандалы между мужчиной и женщиной – и, как правило, подогретые спиртным. Чего-то более крупного – чтобы индейцы, к примеру, ополчились против белых – здесь разгореться не могло. Здешний народ – и белые, и индейцы – давно стерпелись и со своей бедностью, и с нескончаемой пылью, и вообще, свыклись с тем, как устроен мир. Преимущественно все жили обособленно, в город приезжали лишь по особой надобности и, сделав необходимое, сразу уезжали к своему дому средь холмов. Если что-то плохое и случалось – то только там, в четырех стенах или, по крайней мере, за забором, и большей частью там и оставалось, если только не пускались в ход стволы и не проливалась кровь. Представителей закона там вызывали крайне редко. Местные предпочитали сами решать свои проблемы.
Самым большим для меня развлечением в этом городе стало зайти в обеденное время в кафешку на одной улице с конторой, посидеть в окружении старожилов да поесть того, что в этот день наготовила Люси, хозяйка заведения. Люси была крупной немкой с ужасным акцентом, которая всех без разбору называла «красавчиками». Обыкновенно она варила целый котел какого-нибудь сытного рагу или густого супа и брала за это столько, сколько ей были готовы заплатить. Не было там ни меню, ни вообще возможности выбора. Просто бери, что настряпано, и плати, сколько сможешь.
Большинство старожилов, приходивших в кафе Люси, были лакота[13], которые не особо говорили по-английски – по крайней мере, в этом заведении. Они в основном болтали меж собой, много смеялись, курили так, что дым коромыслом, и пили много кофе – в жизни не видел, чтобы кто-то употреблял его в таких количествах! Я приходил туда обычно в районе полудня, приветственно кивал завсегдатаям, занимал местечко в стороне и тихо сидел с самим собой. Хотя мы никогда не разговаривали, я прекрасно вписывался в это окружение. Я, можно сказать, вырос в джинсах, футболке и тяжелых рабочих ботинках, так что как минимум визуально вполне соответствовал месту. Довольно скоро меня стали здесь воспринимать просто как предмет мебели.
Два-Пальца в то кафе никогда не хаживал.
– Я с краснокожими не ем, – отрезал он. Вот и весь разговор.
Я полагаю, эти самые «краснокожие» тоже вряд ли желали разделить с ним трапезу, однако проверить это предположение не удалось ни разу. Индейцы не хотели иметь с ним ничего общего. Он не хотел иметь с ними ничего общего. И в целом это естественно вписывалось в здешний образ жизни.
Захват
Дэнтон
Работа в паре с Два-Пальца действовала на меня поистине гнетуще. Было в нем что-то глубоко бесстрастное, напрочь опустошенное и безразличное ко всему. Поначалу это вроде бы не замечалось, поскольку он был слишком воспламеним и легко впадал в ярость. Но это был лишь поверхностный гнев, сродни садистскому злорадству – как то удовольствие, с которым дети давят жука или с которым тот же Два-Пальца в детстве (как сам он похвалялся) поджигал луговых собачек, облив их бензином. Под всем этим скрывалось что-то темное и глухое – точно мрак внутри могилы. И из-за этого мне порой страшно было находиться рядом с ним.
Не знаю, откуда у него было это второе имя – Два-Пальца. Как и многие в резервации, он носил то прозвище, которое ему когда-то дали, и никто этим вопросом не заморачивался. Ты просто принимал это как данность. Я полагаю, некогда в прошлом индейцам стали давать английские имена, и никому не было дела, подходит человеку имя или нет. Поэтому все и ходили с данными им прозвищами, которые соотносились или с какой-то личной историей, или с некими отличительными чертами. Единственное, что я точно знал, – это что у Два-Пальца все десять пальцев на месте, так что его прозвище наверняка было связано с чем-то таким, о чем я предпочел бы не знать.
Два-Пальца достаточно походил на белого, чтобы не нравиться краснокожим, и имел в себе достаточно индейского, чтобы, попав в город белых, тут же огрести неприятностей. Это был крупный мужик с массивным подбородком, где-то за метр восемьдесят ростом, с выщербленным оспинами лицом и маленькими змеиными глазками. Кожа его приобрела отталкивающе-желтый оттенок, какого я еще ни разу ни у кого не встречал. На вид ему можно было дать в районе сорока пяти, но это трудно было сказать точно. Он громко, с присвистом сопел при
