Алое небо над Гавайями - Сара Акерман
«Жизнь на грани катастрофы» — эти слова стали для них привычными, и, честно говоря, Лана устала так жить. За прошедший год не было ни бомбардировок, ни вражеских вторжений, но над ними нависла постоянная угроза. Победа при Мидуэе[58] чуть ослабила напряжение, люди вздохнули, но лишь ненадолго.
На вулкане они несколько недель просидели как на иголках, а потом извержение Мауна-Лоа прекратилось. Но прежде кому-то в голову пришла блестящая идея бомбить каналы, извергающие лаву. Из километрового фонтана лавы образовалась быстрая река, несущаяся по направлению к Хило, и военные, видимо, решили, что это нельзя так оставить. Словно кто-то повернул выключатель и осветил ночное небо и весь остров, ставший четкой мишенью для японцев. Тетушка и другие местные пришли в ужас от действия военных, но в конце концов сдетонировали не все бомбы, а те, что взорвались, почти никак не повлияли на извержение. А Коко сказала, что гора сильнее любой бомбы.
Лана с детьми жили в своем тесном мирке и старались по возможности не выходить за его пределы; выезжали только в лавку Кано, отель и в маленькую школу, куда девочки начали ходить с местными детьми. Лана стала помогать вести уроки по вторникам и четвергам и обнаружила в себе талант к преподаванию биологии и рисования. У этих двух предметов было очень много общего. К концу третьего месяца ее ученики знали названия всех гавайских птиц: ииви, апапане, амакихи, омао, ио, коаэкеа; умели и определить каждую из них, и зарисовать ее, описать место обитания и изобразить клич. Лана считала это своей маленькой победой.
Вскоре Вагнеров, Моти и других заключенных перевели из военного лагеря Килауэа в лагерь Сэнд-Айленд на Оаху, где Фреда и Ингрид разлучили без объяснения причин. Через несколько дней Фреда отослали на материк — в той же одежде, в которой забрали из дома. Его и еще нескольких немцев и итальянцев, а также более сотни японцев заперли в рулевом отсеке грузового судна, направляющегося в Калифорнию, а там погрузили в поезд и через всю страну повезли в Висконсин. Замерзшие несчастные люди были вынуждены прокладывать газеты между кожей и одеждой, чтобы хоть как-то согреться. До Ингрид дошли лишь слухи о том, куда увезли мужчин, и от переживаний она слегла, в буквальном смысле. Врач поставил ей диагноз «истерия» и прописал постельный режим, но в лагере для интернированных соблюдать постельный режим было сложно.
Письма от Ингрид приходили все реже и реже, и привольная жизнь с Ланой омрачалась постоянными тревогами о родителях девочек и Моти. Но через несколько месяцев судьба распорядилась так, что Фред — снова без каких-либо объяснений — вернулся в лагерь на острове Сэнд-Айленд и воссоединился с женой. Вскоре Лана с детьми слетали на Оаху и провели там несколько дней. Это немножко успокоило девочек. Лана отыскала Барона — в воскресенье, седьмого декабря, тот, к счастью, успел покинуть Хило — и договорилась, что он отвезет их туда и обратно. Детям он сразу понравился, и они чуть не подрались из-за того, кому быть вторым пилотом.
А в начале тысяча девятьсот сорок третьего, вслед за слушаниями в Хило, где ни адвокаты, ни свидетели защиты не смогли поколебать волю судей, Вагнеров и Моти перевели в Гоноулиули — раскаленное пыльное ущелье в центре Оаху, которое называли Адской долиной. В дни, когда ветер дул с юга, жара становилась невыносимой, как и неопределенность. Немцев, японцев и военнопленных в лагере разместили отдельно друг от друга. Посещать узников могли лишь члены семьи, и, возвращаясь, дети рассказывали, как Коко и Мари ходили на японскую сторону поздороваться с Моти и проходили мимо одиночных палаток с военнопленными в набедренных повязках.
— Выглядели они страшно, — говорила Коко.
Даже Мари признавалась, что место это навевало страх и каждый раз перед поездкой они очень нервничали. Хвала небесам за Моти, который покупал детям ириски у охранников, узнав, что девочки и Бенджи скоро должны приехать. Бенджи он говорил, что вытерпит лагерную жизнь и все испытания, потому что альтернатива гораздо хуже. Он считал, что ему повезло, что он выжил, и считал, что выздороветь ему помогли мед с вулкана и, конечно, любовь. Рассказывая об этом Лане, Бенджи плакал.
Никто не знал, когда пленников отпустят и как именно это произойдет.
На Оаху Лана сходила к адвокату и подала на развод. После начала войны Бак сразу перевез Александру к ним в дом, а в комнате для гостей обустроил детскую. Лана ничего не почувствовала. На вулкане ее ждал Грант, и ей было плевать, как живет Бак. Пока Лана с детьми были в отъезде, Грант ухаживал за лошадьми. Юнга сопровождала его в лагерь и вскоре стала там любимицей. Вместо арестантов в лагере разместилась двадцать седьмая дивизия Национальной гвардии, защищавшая остров от атак подводных лодок. Юнга определенно повышала боевой дух солдат, да так, что Грант стал брать ее на работу несколько раз в неделю. Она же стала настоящей служебной собакой и всерьез воспринимала свои обязанности. А еще, пока Ланы не было, таинственным образом растолстела, но Грант делал вид, что ничего не замечает.
С прибытием войск на вулкане стало заметно оживленнее. Отель «Вулкан» и все пустовавшие дома в округе заняли солдаты. На лавовых полях велись учения и ходили патрули. А у Ланы с детьми появилось много новых покупателей: они продавали мед по доллару за банку, хотя теперь им пришлось конкурировать с продавцами спиртного, так как недавно отменили сухой закон. Красный мед они оставляли себе.
Тем временем японские войска эвакуировались с Алеутских островов — последней базы японцев в Западном полушарии. На Гавайях ослабили запрет на пользование электричеством после темноты: теперь включать свет можно было до десяти вечера, за исключением комнат, выходивших окнами на океан. В Вайкики разразилась страшная эпидемия лихорадки денге — объявили карантин. В целом с начала войны на Гавайи прибыли десятки тысяч солдат, появились ограждения из колючей проволоки, тянувшиеся на многие километры, и поселился страх.
На Рождество тысяча девятьсот сорок второго Коко получила Охело в свое официальное владение. Они и так были неразлучны, так что это было неминуемо. Охело по-прежнему побаивалась окружающих, но рядом с Коко менялась до неузнаваемости. Лана не сомневалась, что девочка и лошадь читали мысли друг друга.
Они стали часто видеться с Тетушкой, и все ждали с ней встреч. Ее маленькая хижина, увешанная пучками
