Мои друзья - Хишам Матар
Наутро я отправился на работу безмерно уставшим. Уроки давались труднее, чем обычно, и все утро вечные вопросы, от которых я, казалось, избавился и отбросил прочь давным-давно, мстительно возвращались. Моих учеников не интересует литература – она их не убеждает. Они постоянно норовят свалиться с обрыва, и потому задача не столько в том, чтобы научить их чему-то, сколько служить ограждением, защитой, в надежде, что в один прекрасный день благодаря неумолимой воле опыта они перестанут в нас нуждаться. Мои коллеги чувствовали то же самое. Мы все были настолько загружены работой, что парадоксальным образом часто ощущали себя лишними. В моем случае это усугублялось тем, что у меня не было тесной связи с детьми – той связи, которая, наверное, образовалась бы, будь они ливийцами или я англичанином. Я, наоборот, чувствовал, что меня легко заменить и что по-настоящему я нужен в другом месте.
В обеденный перерыв коллеги задавали вопросы о событиях в Северной Африке. Я сказал, что читал только заголовки. Телефон в кармане зажужжал, и я обнаружил три пропущенных звонка от Мустафы. Сообщения он не оставил. Я перезвонил, он ответил сразу:
– Где ты, черт побери?
– На работе. А что?
– Ты не слышал новости?
– Какие новости?
– Про Тунис.
– А, ну да.
– Отлично. – Он явно был разочарован. Потом нетерпеливо и решительно продолжил: – Дальше будет Каир. А потом страна.
Страна – это всегда имелась в виду Ливия.
– Возможно.
– Да сто процентов! – воскликнул он. – Даже дату называют – 17 февраля.
Я не стал спрашивать, кто именно называет, отчасти потому что это бесполезно – я все равно получил бы уклончивый ответ, – а отчасти по причине усталости, которую не объяснить одним только недостатком сна.
Хосам же, напротив, был странно равнодушен, гораздо больше сосредоточен на здоровье отца. Это было главной темой наших разговоров. Когда я заводил речь о событиях в Тунисе и Египте, о возможности распространения их на Ливию, он казался печальным и усталым.
– Давай посмотрим, что из этого выйдет, – сказал он.
– Я предлагаю просто подумать на этот счет, – согласился я. – Тунис, западный сосед, а теперь и Египет, сосед с востока, оба восстали. Для нас это, безусловно, лишь вопрос времени.
– Посмотрим, – помолчав, повторил он.
Каждый из моих ближайших ливийских друзей оказался на крайних позициях, а я посередине. С Хосамом я невольно был Мустафой, а с Мустафой – Хосамом, словно приговоренный поддерживать равновесие их голосов.
В следующие дни я затаил надежду, наблюдая за каждым поворотом событий. Каирская площадь Тахрир была забита протестующими, и казалось, нет никакого способа переломить ход истории. Однажды в перерыве между уроками я заперся в туалетной кабинке и сдавленно плакал, молясь, чтобы никто не услышал, молясь – внезапно я теперь опять молился – о конце тирании, и это слово больше не было абстракцией, не было просто лозунгом, но стало оскорбительным для меня лично. Я пылал надеждой – надеждой, страхом и яростным нетерпением. Я старался держать эти чувства в узде днем, но целиком отдавался им по ночам. И у них было название – Арабская весна, состояние временное, но не знавшее границ и преград, состояние столь же необходимое сердцу, как и парламенту, свойственное природе, вечному циклу смены времен года, подтверждающее все, во что я всегда тайно верил: что свобода придет неизбежно, как весеннее цветение, и хотя зима столь же неизбежна, она не длится вечно.
Я все так же мало спал, не отрывая в темноте взгляда от телефона. Все оживились – моя сестра и мама, друзья и кузены. Я часами переключался между различными социальными сетями. Моя тоска по сестре и родителям, по нашему дому и морю моего детства, тоска, которую я долго сдерживал и с которой справлялся, воспрянула бурно и безудержно, и накал ее по временам вызывал дрожь во всем теле.
Суад безжалостно и неумолимо забрасывала меня сообщениями, отрывками новостей из Каира и Туниса, личными свидетельствами мужчин и женщин, действовавших вопреки страху в своих сердцах. Я не знал, как отвечать. Вот он я, на сорок пятом году жизни, застрял на месте, в своей постели, в своей комнате, в маленькой съемной квартире в Шепердс-Буш, откуда меня могут выселить с уведомлением за месяц, внутри хрупкой жизни, которую я создал для себя за минувшие двадцать семь лет, с тех пор как мне исполнилось восемнадцать. Я знал, что эти приложения позволяют сестре видеть, что я получил и прочел ее сообщения. Коллеги в школе хотели знать, что я думаю об Арабской весне, в безопасности ли моя семья на родине. Директриса вызвала меня, чтобы деликатно осведомиться, все ли у меня в порядке.
– Я заметила, – сказала она, – что вы выглядите уставшим. – Когда же я промолчал, проговорила: – Я понимаю, что вы, должно быть, сильно встревожены из-за новостей.
– Я в полном порядке, – ответил я.
86
Я начал принимать снотворное и ограничил количество новостей. Не отвечал на сообщения Мустафы и Суад. В начале февраля позвонил Мустафе, и мы встретились под мостом Хаммерсмит. Пошли гулять вдоль реки. Он был беспокоен и суетлив.
– Я волнуюсь за Али, – сказал Мустафа и тут же перевел разговор на другую тему, насчет квартиры и что он подумывает переехать.
Али – младший брат Мустафы. Ему пришлось быстро повзрослеть и взвалить на себя больше ответственности, когда Мустафа не смог вернуться домой, – ответственности, которая за минувшие двадцать семь лет только росла.
– Что тебя тревожит? – спросил я.
– Не знаю. Ходят всякие слухи. О военном сопротивлении, о мятеже. Называют дату – 17-е. Параллельно планируется демонстрация перед посольством. – Он оглянулся на речную излучину.
На гладкой поверхности воды заметно было стремительное течение. Именно в тот момент, глядя на реку, он и сказал:
– Я поеду.
– Спустя двадцать семь лет.
Его словно загнали в угол.
– Сейчас все совершенно иначе. Сейчас у нас точно есть шанс.
Любовь к другу, разверзающаяся в груди, как приступ голода. Меня разрывало изнутри. Терзаемый тревогой, я думал, как удержать его, погасить его порыв, дать возможность передумать. Но передумать – что? Все наши дела, как недавно сформулировал Хосам, в итоге удаются. Кроме того, ты, скорее всего, больше беспокоишься о себе, чем о нем, беспокоишься, что станет с тобой. Я обнял Мустафу за плечи. Он никак не показал, но я был уверен, что он знает, о чем я думаю.
А вот чего я не знал, так это
