Метаморфозы - Борис Акунин

же бóльшую часть своей жизни он был несчастлив. Судьба редко ведет себя по-доброму с добрыми людьми — такое ощущение, что они ее чем-то бесят. Она больно бьет их, испытывает на стойкость, всячески демонстрируя им, что жизнь отнюдь не добра. Сердце Василия Андреевича вечно терзалось от неразделенной любви; женщины, в которых он влюблялся, выходили за других. Он дожил до старости (которая в девятнадцатом веке наступала рано) в одиночестве.

Но на пятьдесят девятом году судьба Жуковского чудесно переменилась — будто решила вознаградить хорошего человека за хорошо прожитую жизнь золотой осенью и красивым закатом. Василий Андреевич оставил службу, покинул суровую родину и поселился в идиллической германской провинции, женившись на юной, чувствительной, прелестной немецкой барышне. На склоне лет стал отцом чудесной девочки и чудесного мальчика. Одним словом, осуществилась всё та же заветная писательская мечта о доме, увитом плющом.

Свободного выезда из России тогда не было — только с позволения начальства и не более чем на пять лет, причем с обязательством трижды в год получать в российском представительстве «свидетельство о жизни», то есть аттестат о непредосудительном поведении. Но разрешение Жуковский получил, свидетельство приятнейшему и близкому к августейшим особам человеку без проблем выдавали, с родины поступала отличная генеральская пенсия и обильные литературные доходы, счастливый человек переводил для собственного удовольствия «Одиссею», переписывался с друзьями, обустраивал быт, учил «нравственному компасу» подрастающих детей, наслаждался европейской цивилизацией и горячо любил Россию издали (это намного легче, чем вблизи).

А потом всё взяло и рассыпалось. Судьба будто из коварства дала стареющему поэту разнежиться и расслабиться — чтобы подкрасться на мягких лапах и впиться острыми когтями прямо в душу.

В 1848 году грянули революционные события, и тихая Европа запылала со всех сторон. Мятеж докатился и до мирного Баден-Бадена, где так славно жили Жуковские, заставил их покинуть уютное гнездо, заметаться из страны в страну.

Беззаконие, распад мироустройства, грубость плебса повергли чувствительную душу поэта в ужас. Вот он живописует кошмары революции в письме другу, обретающемуся в блаженно спокойной России: «Перед нашим вагоном и позади его около тридцати вагонов, все наполнены солдатами и пьяною чернью с заряженными ружьями, косами, дубинами и прочими конфектами; крик, шум, топот, стрелянье из ружей; и на каждой станции надобно было ждать: одни выходили из вагонов, другие в них лезли — с криком, песнями, воем, лаем, стрельбой; наконец до десяти героев село на кровле нашего вагона». Это Жуковский не видал русского бунта — поездить бы ему по российской железной дороге семьдесят лет спустя, в девятьсот восемнадцатом. Но Василию Андреевичу хватило и бунта немецкого.

В тот год происходит коренной пересмотр его привычных убеждений. Революционером Жуковский, упаси боже, никогда не был, он всегда почитал и даже поэтизировал царскую власть, но при этом являлся стопроцентным либералом, этаким «оппозиционером его величества». Множество раз он вызывал неудовольствие и даже раздражение государя, «жандарма Европы», своими увещеваниями печься о внутренних нуждах отчизны, не навязывая себя иным странам. Спасала непрошеного советчика только репутация безобидного мечтателя да высочайшая приязненность.

Но испугавшись Хаоса революции, Жуковский стал истовым сторонником самодержавия, которое представлялось ему единственным оплотом разумности и порядка в обезумевшем мире. Его стихотворение «К русскому великану» похоже на заклинание:

Не тревожься, великан!

Мирно стой, утес наш твердый,

Отшибая грудью гордой

Вкруг ревущий океан!

В 1848 году этот бывший западник, «русский европеец» пишет: «Более нежели когда-нибудь утверждается в душе моей мысль, что Россия посреди этого потопа (и кто знает, как высоко подымутся волны его) есть ковчег спасения…Ход Европы не наш ход; что мы у нее заняли, то наше; но мы должны обрабатывать его у себя, для себя, по-своему, не увлекаясь подражанием, не следуя движению Запада, но и не вмешиваясь в его преобразование. В этой отдельной самобытности вся сила России».

В 1849 году Жуковский идет еще дальше, ему уже хочется «вмешиваться в преобразование» Запада, он восторженно приветствует вторжение русской армии в Венгрию, жаждет «славы с мечом в руках против бунта и анархии».

Политическая эволюция «лояльного либерала» в государственника и имперца мне несимпатична, поскольку ассоциируется с аналогичным кульбитом современных российских «системных либералов», но я могу понять старого поэта, который вдруг увидел, что хваленые европейские свободы несут угрозу его счастью, а нехваленый российский деспотизм способен это счастье спасти. Ну и вообще крайности Свободы поспорят в губительности с крайностями Порядка (впрочем об этом мой Василий Андреевич красноречивей скажет в беллетристической части). Во всяком случае морального крушения в этой смене взглядов я не вижу.

Но «Статья о смертной казни» — это уже метаморфоза коренная. И такая, принять которую невозможно.

Итак, перемещаемся в декабрь 1849 года, в курортный Баден-Баден, куда семья Жуковских недавно вернулась после вынужденных скитаний.

Прелестная улица, где жили Жуковские. Мне пришлось долго ждать, чтобы сделать снимок безлюдной Sophienstraße — обычно она заполнена гуляющими.

Революция подавлена, порядок восстановлен.

Василий Андреевич получил письмо из Санкт-Петербурга и терзается. Ему очень плохо.

В ТЕМНОТЕ

Рассказ

Врач велел целый месяц жить «вполслепа», как окрестил сей зеброобразный, черно-белый образ жизни Василий Андреевич: сутки ходить в зеленых очках, спустив на лоб козырек, потом сутки давать зрению полный отдых. В дневное время надевайте плотную черную повязку, в вечернее и ночное можете ее снимать, но сидите в неосвещенной комнате с задвинутыми шторами, тогда глазные нервы отчасти werden regeneriert58, сказал ученейший доктор Кляйнбауэр. Он был философ несколько тяжеловесного старомодного толка, каждое свое назначение сопровождал поучением и в конце присовокупил: «Ежели некий орган грешен, возраст его наказывает. Вы, херр Шуковски, всю жизнь грешили глазами, утомляя их чрезмерной работой в виде чтения и писания, теперь они несут за это расплату». «Только глазами и грешил, — с невеселой улыбкой ответил эскулапу Василий Андреевич. — На большее недоставало смелости. У нас есть пословица «Das Auge sieht, aber der Zahn berührt nicht», а у меня теперь и око не видит, и зуб неймет».

Немец, конечно, изрек чушь. По его теории первым должен был бы отказать мозг, всю жизнь эксплоатировавшийся более других органов, но мозг слава богу работал гибче и глубже, чем в молодости. Он был единственным другом и спасителем в эти смутные времена, когда заметалась и заблудилась душа, не умея отличить правду от кривды и добро от зла.

Время было поздневечернее. Старик сидел в темном кабинете один,