Край - Гэ Фэй
Несколько дней спустя, когда я ехал в Дунъи, я все еще не мог понять, почему хочу ее увидеть. Я испытывал лишь смутное желание, чтобы наша встреча хоть немного облегчила тяжесть, которая столько лет камнем лежала у меня на сердце.
Дорога заняла пять с лишним часов, и перед самым полуднем автобус прибыл в Дунъи. На фоне деревьев показалось здание фабрики, из трубы которой валил дым. Воды знакомой реки стали теперь мутными, на берегах были навалены кучи соломы и тростника для производства бумаги, а в воздухе пахло целлюлозой и гудроном. Я смотрел в окно на изменившуюся деревню и едва улавливал намеки на прошлое.
Я нашел Бабочку в столовой для рабочих целлюлозной фабрики – она сидела у двери котельной и чистила картошку. Ее щеки были пухлыми и рыхлыми, словно перебродившее тесто, вывалившееся из кадки, а пепельно-серые волосы развевались на ветру, отчего она напоминала сломанную куклу.
Вокруг ее глубоко посаженных глаз лежали зеленоватые тени. Бабочка вслушивалась в издаваемые мною звуки, будто пытаясь что-то уловить в интонациях моего голоса. Пока мы разговаривали, она периодически высмаркивала длинные сопли и вытирала руку о пожухлую траву.
– Я не помню прошлого, – холодно сказала Бабочка, – к тому же я слепая и ничего не вижу.
– В тридцать восьмом году, после ранения, я поправлял здоровье в Дунъи…
– Наверное, ты действительно приезжал сюда, и я, вероятно, видела тебя, но я ничего не помню. Такое чувство, что это было целую жизнь назад.
Бабочка срыгнула и сплюнула кислую слюну.
– А что случилось с твоими глазами? – спросил я.
– Заболела, когда мне было двадцать. – Бабочка помолчала немного. – А зачем ты ко мне приехал?
– Да так…
– Если кто-то из твоих родственников хочет перевестись на целлюлозную фабрику, им придется поговорить с начальством. Надо только дать на лапу, и все получится!
Бабочка закончила чистить картошку. Она встала и неожиданно выпустила газы, а потом виновато улыбнулась мне, словно говоря, что у нее нет больше времени точить со мной лясы.
Она взяла плетеный совок и поковыляла в столовую, но, подойдя к двери, ударилась о стену и рассыпала всю картошку, которую несла.
Я тихонько вышел и побрел в сторону автобусной станции. Я думал о том, что безразличие, которое Бабочка проявила в нашем разговоре, могло быть притворным, а возможно, воспоминания о прошлом действительно угасли в ее памяти. Я не знал этого точно, но, как бы то ни было, Бабочка стала другим человеком – чужим, не имеющим ко мне никакого отношения. Гордой и сдержанной личности, которую она так берегла, больше не существовало. Она стала похожа на дерево, покрытое льдом, про которое говорят: «прозрачный, как лед, и чистый, как яшма», но подобное описание ограничивается определенным временем года, поскольку ледяная корка бесследно исчезает под воздействием солнца.
На обратном пути в Майцунь, среди холмов и извилистых горных перевалов, мне почудилось, что я слышу далекий и тихий звук, и на фоне этого едва различимого шума передо мной появилась одинокая фигура монаха в рясе. Я вспомнил книгу, которую прочитал в детстве. Это были «Басни», выгравированные даосом Чжэньцзином времен династии Мин[41].
В этой книге описаны приключения монаха по имени Дэнцао, который задумал совершить паломничество в Ханьда. Согласно комментариям Ли Чжи[42] в «Продолжении Книги для сожжения», монах Дэнцао отправился на Запад, преодолев множество трудностей, – но не для того, чтобы вернуть легендарные писания, а для того, чтобы найти подходящее оправдание своей ожидаемой смерти.
Монах много лет жил затворником в окрестностях Янчжоу. Однажды он внезапно проснулся на рассвете и, очарованный увиденным во сне местом под названием Ханьда, поспешно собрал вещи и, несмотря на снегопад, отправился в Западные небеса[43]. Через год и шесть месяцев путь ему преградила бурная река. Согласно современным географическим представлениям, это была Хуанхэ, а пустынный берег, где он умер от старости, находился всего в семидесяти с небольшим километрах от шумного города Лоян. Печаль от того, что на его пути неожиданно возникло серьезное препятствие, не помешала монаху упиваться абсурдной иллюзией, в которую он упрямо верил, будто место, куда он пришел, – это и есть Ханьда.
Два месяца спустя, в темную, как вороново крыло, ночь, монах под шум вод Желтой реки, перед лицом небесной неопределенности сверкающих звезд, оставил на песке две последние строки своего жизненного стиха:
Но ровна и ровна
полоса этой чистой воды…
Друг на друга глядят,
и ни слова не слышно от них![44]
Звук тишины
Однажды мартовским днем учителя и ученики начальной школы Майцуни готовились отметить столетний юбилей доктора Сюй Фугуаня. Почтенный старец прилег на ротанговый диванчик во внутреннем дворике бывшего храма и тихо умер. В это время под балками и крышей полуразрушенного храма носилась стайка ласточек, и их серовато-коричневые тени мелькали под сводами мрачного внутреннего дворика, а на Сюй Фугуаня летел птичий помет.
Смерть Сюй Фугуаня ознаменовала конец целой эпохи, поэтому похороны, которые состоялись через четыре дня, прошли в торжественной обстановке. Провожали старца почти все жители деревни. Похоронная процессия медленно двинулась под моросящим дождем по набережной канала в сторону кладбища у подножия горы. Прах Сюй Фугуаня нес ученик начальной школы.
Цитра вернулась в деревню за день до похорон. За год до этого она отправилась вслед за деревенской строительной бригадой в город и устроилась няней в семью университетского профессора. Когда я встретил ее у кладбища, она тихо разговаривала с Сяо Фу. Перешептывания между женщинами часто вызывают у людей приятные мысли, и мое сердце не могло не затрепетать, особенно когда я разглядел черты Пуговки на зрелом и красивом лице Цитры. Я почувствовал, что бурный поток времени вновь уносит меня в какое-то место на границе сна и яви.
Цитра сделала вид, что не узнает меня, продолжая монотонным голосом рассказывать Сяо Фу о каком-то веселом событии. Я видел, как Сяо Фу несколько раз готова была рассмеяться, но торжественная атмосфера похорон заставляла ее сдерживаться, хотя улыбка все равно проступала у нее на лице.
В 1979 году образованная молодежь, приехавшая ранее в Майцунь, без лишних прощаний вернулась в город. Однако Сяо Фу осталась. Следующей весной она вышла замуж за механика деревенской текстильной фабрики. На похороны Сюй Фугуаня она пришла с дочкой, которой на вид было лет пять. Сюй
