Братья вольности - Георгий Анатольевич Никулин

Твой дом 9-го три четверти часа вечера[369].

Из Полазни тотчас с этим письмом отправили нарочного в Хохловский завод. Посыльному строго запретили рассказывать о своей поездке. Он должен был передать еще письмо тамошнему управляющему, потом быстро найти и доставить Федьку. Тот ведь безусловно воспользуется попутной подводой.

Алексис закусил губу и ходил по избе большими шагами. Он сразу, едва Федор вошел, увлек того в пустую половину избы. При первых словах Федор набросился на Алексиса с кулаками.

— Да ты пойми, дурья башка, что начальству и братцу твоему все известно, — говорил Алексис, увертываясь от кулаков Федьки. — Не знаю, как пронюхали, а только ребята думают на тебя.

Пораженный Федор отступил, а Ширкалин продолжал:

— Самое близкое Василию у тебя узнать. Твоя неосторожность навела на след, а далее он сам разнюхал. Хотят начальники дело по-домашнему гасить, так надо отдать бумагу и сказать, что тут затея пустая, школьное сочинение, одно баловство. А вперед умнее дело вести. Новое воззвание недолго написать, — убеждал Алексис.

— Ты предал, ты бумагу не подписывал, так тебе все равно! — кричал Федор.

— Чудак, разве будут разбираться, кто подписывал, кто не подписал? Мне бы вовсе сказать, что ничего не знаю, а я о вас хлопочу, чтобы худого не было. Ну выпорют кого, так не новинка это, — проговорил Алексис и пугнул Федьку: — А если всех заводских потянут к ответу, так сколько народу ты загубишь! Начнут выпытывать, кто на вечерки ходил да какие речи слушал. Степу Десятова из Петербурга приволокут. А так он будто ни при чем. Ты, да я, да Петя в ответе. Мы скажем — учебное упражнение по риторике писали, как господа велели открывать новые понятия в себе. Учителей пороть не будут, а тебя по-братски Василий выгородит, — уговаривал Алексис, но убедить Федьку ему не удалось.

Ночью Федьку привезли в Чёрмоз силком. Васька был взбешен и решил раскрыть дело сам. Иначе ему скажут, что просмотрел крамолу, в которой замешан брат. Как же не видел ничего? Злой Василий, громыхнув стулом, сел за стол и заорал на все управление:

— Хватит языками молоть! Ваш устав должен быть здесь, — и хлопнул по столешнице. — Федька! Ширкалины тебе помогут. Не достанешь, пеняй на себя!

Василий выпроводил в слезах плывущего Алексиса, повторив наказ об усердии и прилежании, которыми только и можно хоть сколько-нибудь загладить вину.

Федора Василий из полиции привел домой. Надеха ничего не могла понять, да и не слушала их разговор.

— Эх, дурак! — сказал Василий, когда Надёха вышла, а он с Федором и Сенькой остался в избе. — Пусть Сенька «украдет» у Петьки бумагу, ты только узнай, где лежит. И твоей вины нет, и дураку заслуга. Принесет управляющему, и по его желанию Груня будет, — подмигнул Василий Сеньке. — Или сам неси бумагу. Ты мне ее в руки не дашь, а Сенька ее у тебя случайно «найдет», и опять вины перед дружками нет. Сенька у тебя выкрал, и нет твоей вины, — повторил Василий. — По глупости, конечно, товарищи на тебя позлобствуют, но образумятся и спасибо скажут. Ведь не чурбаны и поймут, что для них лучше сделал. А ты, — добавил он Сеньке, — как только бумагу покажешь, самый первый жених для Груньки.

— Ничего не знаю, — твердил Федька.

— Смотри нишкни[370], — пригрозил Василий, — и делай, как велят, или сами товарищам расскажем, как ты бумажку-то нам сулил предъявить.

Утро приближалось, Василий наказал Сеньке караулить Федьку и отправился рыскать по заводу.

На вымытом полу под ногами шуршала осока, напоминая летние дни. Сенька прилег на покрытую сукном лавку и глядел на Федора: то читает, то молится, то пишет.

Федор сидел в переднем углу под лампадой. Мысли крутились вокруг одного: «И кто знает, может, и впрямь домашними средствами погасят дело? Лучше пусть выпорют. Ведь никому лишний шум поднимать неприбыльно, так все говорят…»

Федька когда-то прислуживал Матвееву в церкви. Теперь он вспомнил о заведующем школой и начал писать ему письмо.

Ваше благословение, милостивый государь отец Георгий! Давно я уже имею большую надобность до вас, почтеннейший пастырь[371], но некоторые обстоятельства меня удерживали открыть вам свои сердечные переживания…

Федька пожаловался Матвееву, что лишился той «подпоры», которая крепко его «придерживала от буйных происшествий света[372]», и он «сделался, как корабль, пущенный в море без парусов, оставленный на произвол бушующей стихии», и тогда только может быть спасен, когда отыщет путеводителя себе, а тот доставит его к пристани, иначе он, Федька, погибнет «в лабиринтах мира сего». В заключение он просил священника назначить время для беседы без свидетелей. Он рассчитывал, что это письмо после «найдется» и докажет его благонадежность, чем и уменьшит его вину.

Исполняющий в Перми должность гражданского губернатора Гавриил Корнеевич Селастенник «отдыхал». Ему снилось, что он на маскараде. Спиной к нему стоит изящная красотка. Он весь вытянулся, чуть не обвился вокруг незнакомки, заглянул ей в лицо и отшатнулся: образина с козьей бородой, свиным рыльцем, одним рогом и тремя глазами кокетливо ему подмигивает.

Губернатор опешил: маска это или черт?

«Пожалуй, маска! Да это… юная почтмейстерша[373]!» Губернатор было снова сунулся к маске, она на него скверно дыхнула.

— Нет, это столичный ревизор!

Струхнул губернатор и решил убежать. Но он с трудом отрывал от пола свинцовые ноги, а стук козьих копыт все ближе и ближе. Задыхаясь, губернатор упал, лежа пытался бежать. Вот-вот копыта коснутся его головы! Маска пролетела, не задев, но топот стал нарастать с другой стороны. Затопчет, затопчет!

Стучали в кабинет, стучали непочтительно, как при пожаре. Селастенник отворил дверь. Перед ним — Поздеев в шубе, осыпан снегом. В пути Поздеев промерз, раза четыре согревался водкой и в конце концов прибыл в Пермь с затуманенной головой, но полный решимости: «Раз докладать, то со всей спешностью». Потому и поднял переполох.

— Ваше превосходительство, — выпалил он, — засвидетельствуйте мое старание…

— О чем вы говорите?

«А что скажу? — спохватился Поздеев. — Доказательств не нашли, а я сунулся с пустыми руками: вот этак Клопов и хотел высмеять…»

Поздеев растерянно улыбнулся и сказал:

— Не имеете ли во мне какую-либо надобность?

У Селастенника шевельнулось подозрение, нет ли в обращении Поздеева подвоха, и он поосторожничал:

— Вы всегда надобны. По вашим делам вы полезны отечеству.

— Я имел высказать по поводу надобности на сегодняшний день.

— Сегодня только единственная приятность видеть вас, — ответил Селастенник и пригласил раздеться. — Ох, батенька, и перепугал ты меня, я думал: происшествие или, может, университет