Край - Гэ Фэй
После Освобождения бедный коробейник настойчиво призывал местных жителей учиться грамоте, но организованная им вечерняя школа не пробудила в людях интереса к знаниям. Зато теперь, в разгар кампании, которая в итоге привела к его отстранению от власти, крестьяне Майцуни сразу же убедились в силе знаний и совсем иными глазами взглянули на городскую молодежь, не разбиравшуюся в сельском хозяйстве.
Бабочка
Однажды утром Прокаженный Сун позвал нас с Дуцзюань к себе в кабинет. Его кабинет еще недавно был гостиной в Финиковом саду, и в нем по-прежнему витала знакомая нам прохлада. В то же время лозунги и унылые плакаты, развешанные на стенах, придавали помещению непривычный вид.
В кабинете за столом с ящиками сидела Сяо Фу. Лицо ее было холодным, а взгляд – надменным, но я все равно ощутил непреодолимое очарование ее тела. Если не обращать внимания на ее взгляд и манеру поведения (которые постоянно напоминали мне, что между мной и ее физической красотой огромная пропасть), я все равно чувствовал освежающее сияние ее тела, интимное и теплое, навевавшее бесконечные грезы. Это было чудесное ощущение.
Сяо Фу перебирала папки и кипы документов на столе, время от времени краешком глаза поглядывая на нас с Дуцзюань. Я заметил, что Дуцзюань опустила голову, – она всегда так делала, когда думала, что в чем-то виновата.
Прокаженный Сун закурил сигарету и начал мерить шагами комнату, а после минуты неловкого молчания вдруг обернулся.
– Сколько лет ты пробыл в Дунъи?
– Два года, – ответил я.
– Там была слепая девушка по имени Бабочка. Помнишь?
Я остолбенел, чувствуя, что его слова задели какую-то струну в глубине моего существа. В этот момент я увидел, как Сяо Фу и Дуцзюань одновременно подняли головы и посмотрели на меня, и мне показалось, что их взгляды, такие похожие, словно тусклый луч осветили путь моих воспоминаний. В конце этой еле различимой дороги я снова увидел Бабочку.
– Что ты делал, пока японцы кувыркались с ней?
– Мерзость! – фыркнула Сяо Фу, которая, очевидно, испытывала инстинктивное отвращение к подобным вещам.
Я помню, что стоял тогда рядом с загоном для уток, а с неба моросил дождь. Я услышал, как захрипела Бабочка. Мне показалось, что в тот момент, когда отец с силой оторвал от своего халата ее руку, хрустнули ее пальцы. Я увидел, что на ее ноги налипла рисовая солома и сухая трава. На мгновение мне почудилось, что Бабочка зовет меня по имени. Слепая ярость пронеслась по моей крови. Я понял, что не долг солдата, а сам стыд шепчет мне на ухо, что я должен что-то предпринять в такой ситуации. Пока я пробирался сквозь толпу, первоначальный импульс уже угас в моем теле. Я почувствовал, что оно больше не подчиняется моему мозгу, и в то же время в голове у меня внезапно вспыхнуло сразу несколько мыслей: во-первых, даже если я брошусь сейчас в сторону гумна, я не смогу предотвратить катастрофу и лишь напрасно погибну; во-вторых, толпа, застывшая под дождем, никак не реагировала на происходящее, на лицах людей читалось не одобрение, а, скорее, молчаливое отвращение, поскольку они настороженно ожидали, надеясь, что беда потихоньку схлынет, как отступающий паводок, а мой поступок оборвет нить надежды в их сердцах и будет выглядеть несколько неестественным; в-третьих, я понимал, что подошел к краю земного мира и если сделаю еще хоть шаг, то упаду в пропасть, где беззвучное, пустое время тянется бесконечно, как бегущая вода, описывая круг за кругом.
Впоследствии я часто думал о том, что если бы в тот день я стоял в первых рядах толпы, я мог бы броситься на помощь Бабочке, и от этого мне становилось гораздо легче. Однако более сильный и пугающий голос из глубин моей души нашептывал, что при любых обстоятельствах я оказался бы в тисках толпы.
Дорога моей судьбы предопределена заранее, а я лишь раб, бредущий по этой дороге.
Поэтому в тот день, когда Прокаженный Сун в своем кабинете в самых резких выражениях оплел меня паутиной необоснованных обвинений, я не стал отпираться и защищаться.
Последнее пристанище
В моей комнате в западном флигеле ветхое, старомодное окно смотрит прямо в густые заросли орешника за домом. Ранним утром или поздним вечером здесь всегда сумрачно, а в ясный полдень солнце пробивается сквозь листву к изголовью моей кровати, оно греет меня своим теплом, и я чувствую свежий аромат листьев и еле уловимый запах преющего осенью навоза. Через это окно я день за днем наблюдаю за неизменным пространством, простирающимся передо мной. Большую часть дня улица пустынна, а в сумерках неряшливо одетые женщины шлепают по ней за водой к колодцу. Изредка с канала прилетают птички, они раскачиваются на ветвях орешника и громко щебечут.
А я похож на спелый плод мелии, задыхающийся в агонии на осеннем ветру и готовый упасть в любой момент. Я снова и снова листаю старую пожелтевшую книгу, лежащую возле моей кровати, или подолгу сижу в тишине перед окном, мысленно витая в неподвижном воздухе.
Жизнь подходит к концу, а я вдруг осознал, что пережил лишь обрывки событий, которые никак не связаны друг с другом и просто перемешивались между собой. Даже воспоминания, которые оставили мне прожитые годы, настолько беспорядочны, что, думая о прошлом, мне приходится отбрасывать неприятные детали и оставлять лишь некоторые образы, не вызывающие сожаления. Но и в этом случае, прекрасные и чистые, они не позволяют мне подвести итог моей жизни, найти в ней хоть какой-то смысл или причислить себя к той либо иной категории людей.
Я помню, как впервые сел в деревянное корыто и поплыл по реке. Я видел, как берега и деревья удаляются, вода, журча, переливалась через край моего деревянного суденышка, и у меня внезапно возникло ощущение, что мне не за что ухватиться. Корыто закрутилось на поверхности воды, я хотел позвать на помощь, но не смог издать ни звука. Увидев, как отец плывет ко мне по реке, усыпанной цветами софоры, и что-то громко кричит, я разрыдался.
Незадолго
