Алое небо над Гавайями - Сара Акерман
Когда Лана впервые ее увидела, у нее зачесалась кожа. Они играли на стене около отеля, а старуха к ним подошла. Ее слова навек отпечатались в ее памяти. «Наконец мы встретились», — произнесла она, хотя прежде Лана ее не видела.
Когда старуха ушла, Роуз прошептала: «Что, если это и есть Пеле?»
Коко и Мари сидели в пикапе на переднем сиденье, а Юнгу посадили сзади, и та выла без причины каждый раз, когда они выезжали на открытую местность.
— Скучает по дому, — объяснила Коко.
— Мы все скучаем, да это и понятно. Но что-то же здесь должно ей нравиться? — спросила Лана.
Лана взглянула на Коко в профиль: носик у девочки был вздернутый, а щечки усыпали бледные веснушки. Лана почти слышала, как крутились колесики в ее удивительной маленькой головке.
— Ей нравится теплый камин и луг с дикими лошадками. Юнга всегда мечтала быть лошадкой; теперь она может с ними познакомиться и представить себя одной из них.
Лана рассмеялась.
— Можем смастерить ей седельную сумку.
— Ей понравится!
Лана почувствовала, что готова на все, лишь бы Коко была счастлива, лишь бы ее голосок звенел от радости. Что, если радость передается от человека к человеку и нужно лишь доброе сердце и готовность быть рядом с другом? Что, если счастье неискоренимо даже в самые темные времена?
— Когда пойдем по ягоды или за медом, она поможет их нести, — сказала Лана.
— А мы пойдем по ягоды? — Коко смотрела на нее округлившимися глазами.
— Надо же нам чем-то себя занять, — отвечала Лана.
Мари добавила:
— А мы можем чем-то помочь солдатам? По радио вчера передавали, что нужны волонтеры вязать свитеры, носки и шарфы, делать бинты и следить за японскими подлодками и кораблями с берега.
— А вы умеете вязать? — спросила Лана.
Девочки покачали головами.
— Мама говорила, что каждая уважающая себя немка должна уметь вязать, но так нас и не научила. Зато научила печь пироги, — сказала Мари.
— В Хило слишком жарко, там ни к чему вязаные вещи, — заметила Коко.
Что верно, то верно.
— И Джек меня не научил.
— А ваша мама — почему она вас не научила? — спросила Мари.
— Моя мама умерла, когда я родилась. Джек был мне и мамой, и папой, — сколько бы раз Лана об этом ни рассказывала, сердце ее холодело каждый раз.
Коко повернулась к ней.
— А что случилось?
Я случилась.
— Возникли осложнения при родах, кровотечение не смогли остановить. Она умерла через несколько часов.
— То есть вы ее никогда не знали? Росли без матери? — спросила Коко.
— Я жила в ней девять месяцев. Я ее знала и до сих пор, закрывая глаза, слышу ее голос. Помню, что после того, как родилась, медсестры положили меня ей на грудь. Я прижалась ухом к ее сердцу; она напевала «Молитву королевы»[35] самым красивым голосом на свете. В школе я выучила эту песню, пришла домой и сказала Джеку, что ее пела мама перед смертью. Джек тогда побелел, как привидение.
— Как вы можете это помнить? — спросила Мари.
— Отец долго убеждал себя, что я просто подслушала, когда он рассказывал про день, когда она умерла, но он никогда ни с кем об этом не говорил. Впрочем, у меня было доказательство.
Коко уставилась на Лану с раскрытым ртом.
— И какое?
— Я знала ее последние слова.
Раньше Лана никому об этом не рассказывала, но чувствовала, что должна поделиться с девочками. Ведь они тоже потеряли мать, хоть и на время.
Коко больше не могла сдерживать любопытство.
— И что она сказала?
— Она прошептала отцу: «она — моя ха».
— Что такое ха? — спросила Мари.
— «Жизнь», «дыхание» по-гавайски. — Некоторое время они сидели молча и слушали тарахтение пикапа. Лана думала о том, как жила без матери все эти годы. — Я знаю, сейчас вам так не кажется, но не бывает на свете детей без матери. Умерли ли наши матери или еще живы, рядом с нами или далеко, они всегда остаются нашими мамами. Это необратимо. Они всегда с нами. — Она положила руку на сердце и несколько раз похлопала себя по груди. Через несколько секунд Коко сделала то же самое.
Они выехали на главную дорогу. Направляясь на юг, Лана засомневалась, правильно ли поступила, забрав девочек и выдав их за своих дочерей, приемных, родных — неважно. Гавайи были маленьким островом, и хотя никто здесь не знал о ее делах, слухи между городками распространялись быстро; не успеешь сказать «Халемаумау», а все уже всё знают. Однако если им предстояло остаться тут долго, нельзя вечно держать девочек в четырех стенах.
— Так ты все еще видишь ту трещину в небе? — спросила она Коко.
В ветровом стекле виднелись верхушки деревьев, а над ними — бескрайнее голубое небо. Коко окинула его взглядом слева направо.
— Сейчас не вижу. Думаю, ее видно, когда случайно посмотришь наверх.
— И как она выглядит? — спросила Лана.
Коко пожала плечами.
— Трудно объяснить.
Мари сложила руки на груди и заворчала.
— Трудно объяснить, потому что нет никаких трещин, глупышка.
— Дай ей договорить. Если она ее видела, я ей верю, — сказала Лана.
Мари что-то пробормотала, но Лана не слышала.
— Что ты сказала?
— Ничего.
После этого Коко замолчала и отказалась говорить, пока они не подъехали к отелю. Из трубы поднималась тонкая струйка дыма. Юнга спрыгнула с заднего сиденья, как только они вышли, и принялась нарезáть восьмерки по парковке. Там стояли несколько военных грузовиков, и Лана насторожилась.
— Обойдем кругом, — велела она и позвала их за собой. Они обошли здание отеля по каменистой дорожке, с которой хорошо был виден огромный кратер.
Увидев Килауэа, Коко подбежала к краю котловины. Ее кудряшки подпрыгивали, как пружинки.
— А мы увидим извержение? — воскликнула она.
— Она в последнее время спит, но все может быть.
— А почему вы называете вулкан «она»? — спросила Мари.
— Все его так называют. Вероятно, потому, что Килауэа — обитель мадам Пеле, гавайской богини огня.
— Вы же на самом деле не верите, что Пеле существует?
Лана
