Распознавания - Уильям Томас Гэддис
Также юнцом в колледже он заинтересовался мирским баловством в виде театра (хоть и неправда, что в школе богословия он зарабатывал карманные деньги, исполняя роль анонимной половины лошади в непристойном театре на Сколлей-сквер, как некоторые утверждали годы спустя, когда его заточили, беззащитного). Как он заметил, ни один театр не может процветать без народного одобрения; вполне возможно, поэтому его и привлекала искренняя театральность религий вычурней его собственной. Поэтому он преподнес казулу — черную с изобильно вышитыми золотом черепами с костями на спине, — в дар священнику в испанском Сан-Цвингли (и разодел бы его пуще архиепископа, если бы тот, бедолага, позволил ему это сделать). Поэтому пожертвовал деньги на новое гипсовое изображение канонизированного духа (впрочем, по словам священника, им куда нужнее полноценный святой покровитель местного происхождения), присматривавшего за интересами толпы: той он раздал платья Камиллы и разнообразные тамбурины. И за это они, будучи добрыми христианами, отплатили праздником, предавшим отданное им тело земле и улестившим единственную душу, которую он когда-либо искал, отправиться на небеса.
В следующие месяцы домой доходили разные слухи об отпуске пастора: причудливые басни, приукрашенные чем угодно, кроме истины. Неправда, будто в знак смирения, вселенного в него промыслом Божьим (в следующие годы люди не раз слышали, как он ссылается на «неотвратимую пунктуальность случайности»{8}), Гвайн нацепил лохмотья, нанял трех убогих детишек и ежедневно попадался в распростертом нищенствующем состоянии на глаза туристам перед отелем «Ритц» в Мадриде; неправда, будто он три дня напролет угощал все население Малаги выпивкой, а затем послал его в экспериментальный поход через море к Африке, заявляя, что Тот, кого он ищет, дойдет до цели аки посуху; неправда, будто он женился на дряхлой карге с серьгами-кольцами в ушах, провозгласил себя законным наследником престола Абд ар-Рахмана и возглавил восстание мавров в Кордове. Неправда даже то, что он поступил послушником в картезианский монастырь.
Поступил он гостем во францисканский монастырь — в катарсическом порыве, едва не очистившем его от самой жизни.
Real Monasterio de Nuestra Senora de la Ocra Vez{9} возвел в четырнадцатом веке давно сгинувший орден. Чувство вины ордена было столь велико, а меры искупления грехов столь строги, что пережившие их посрамляли распущенные религиозные сборища, нет-нет да и баловавшие себя едой и сном. После того как великий монастырь достроили со всеми его стенами в башенках, парапетах, зубцах, машикулях, бартизанах, потрясающим разнообразием куполов и шпилей в ошеломительном романском, византийском блеске и с готикой, разбушевавшейся в виде бифориев, оконных оправ и огромного витража со столь витиеватой листвой, что в него так и не вделали стекло, братьев судили за ересь. Homoiousian или Homoousian, вот в чем был вопрос{10}. Его решили уже тысячу лет назад, в Никее, когда судьба христианской церкви зависела от дифтонга: Homoousian, то есть «единая сущность». Братья в далекой Эстремадуре пропустили Никейский Символ веры, занятые на открытом воздухе или стоя по нос в холодной воде, и в жизни не слышали об Арии{11}. Они избрали Homoiousian, «подобную сущность», — повеселее своей трубчатой альтернативы (на Heteroousian{12} никто и не взглянул), — и посему угодили в тихие казематы, которые оказались такими вертепами потворства, лишенными всяких средств для препятствования естественным процессам, что братья скончались от стыда, не в силах призвать себе на голову даже те порнографические фантазмы, что вгоняли в трясучку Святого Антония в пустыне (ибо, сказать по правде, никто из этих замечательных людей не знал наверняка, как выглядит женщина, отчего они и без божественного вдохновения могли изгонять выверенный веками общения меж собой Ее образ, в котором Она наблюдала за Всеми пламенными очами, висевшими на торчащих из Ее груди прочных стебельках). В их цитадели сменялся орден за орденом, пока ее не приняли любезные францисканцы для хранения своих скромных многовековых накоплений милостыни. Они въехали, отягощенные инкрустированными жемчугом рясами, коронами, слишком тяжкими для человеческого лба из-за веса драгоценных камней, и белыми скатертями для трапез.
Они мудро распорядились новым жилищем. Здесь брата Амбросио посадили под железный котел (он и поныне там) за то, что отказывался христарадничать для своих братьев. Там аббат Шхина (обращенный) установил свой примечательный перегонный куб. Вот келья, где брат Эулалио, юродивый восьмидесяти шести лет, бичующий себя за то, что не по-христиански возгордился наличием в своем имени всех гласных, и весьма почитаемый за постоянные рыдания, ослеп в религиозном экстазе такого оглушительного величия, что гарантировал себе канонизацию. Ему дали имя Эпиклавт — «много рыдающий», — и наконец вернули негашеную известь, которую он втирал себе в глаза, в сад, где ей и место. А вон там, в амбаре, как-то раз аббат, епископ и шмель… но есть чудеса такого удивительного масштаба, что их следует хранить, оберегать от ушей, столь далеких от благодати, что их недоверие распускается в насмешку.
Францисканцы славно поладили даже со Святым престолом, а возникшие в семнадцатом веке легкие трудности вполне понятны, ибо кто угадает, какую обиходную практику следующей заклеймит грехом трехкоронный итальянец в Ватикане. Братьев строго укорили за распространение геофагических склонностей среди местной знати — они пристрастили дам к вкусу местной почвы в виде приправы или даже самостоятельного блюда: все-таки это испанская земля. Но шумиха утихла. Дамы соблазнились солью (испанской солью, из Кадиса), и еще на два столетия установился мир, прерываемый лишь иногда окроплением церковного алтаря молоком, которое швыряли местные крестьяне, взявшие такую привычку для доставки десятин, или побитием монахов камнями, когда их замечали вне стен.
Ни у кого так и не дошли руки провести центральное отопление — или любое другое. Летом о нем не задумывались; зимой добрые братья теряли подвижность, просиживая скамьи вокруг столов с тяжелыми скатертями, жаровни под которыми пекли их ступни в сандалиях, грели ноги до самого срама и делали на большую часть времени не лучше паралитиков. Зима, когда явился преподобный Гвайн, выдалась в Эстремадуре особенно суровой. Его приняли как диковинку, ибо немногие здесь видели живого протестанта, не то что их caudillo
