Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра
Алтаф чуть задержался в дверях, тревожась, что оставляет Фирдаус одну с новым учеником – ведь, каким бы юным тот ни был, все-таки он мужчина. Но напротив их класса преподавал пожилой каллиграф, который уже не мог выходить на молитву вместе со всеми во двор мечети и совершал намаз у себя в классе. Пожилой каллиграф знаком показал, что присмотрит за детьми, и Алтаф с облегчением присоединился к своим ученикам. Так проходила неделя за неделей: Фирдаус лишь на несколько минут оставалась в компании Самира, но они никогда друг с другом не заговаривали.
Иногда, пока ее отец наставлял Самира в том, как лучше поворачивать калам, начиная писать ту или иную букву, или как часто следует обмакивать кончик пера в чернила, фисташково-зеленые глаза Фирдаус наблюдали за мальчиком. Она смотрела, как поначалу неуклюже он писал алфавит на дощечке такхти, как старался вести себя должным образом и сохранять терпение, в чем другие ученики за столько лет уже преуспели. Но как ни пытался мальчик из магазина иттаров сродниться с миром бумаги и чернил, он всегда выделялся. Время от времени Фирдаус заставала его за тем, что он вдыхал запах чернил из чернильницы или нюхал спрессованные волокна бумаги. Тогда она улыбалась про себя его странному поведению, в котором было столько личного.
Месяц шел за месяцем, и однажды вечером на занятиях, когда Самир сидел, склонясь над дощечкой и сосредоточенно сдвинув брови, она решила сосчитать родинки у него на лице. Две под правым глазом, одна на щеке, едва заметное пятнышко на переносице, пятнышко потемней на лбу, у самой линии волос, еще одно под нижним веком левого глаза, одно рядом с носом и еще одно над правой бровью – всего она насчитала шестнадцать. И как раз в то самое время, когда Фирдаус рассматривала его лицо, запоминая родинки на нем, Самир поднял голову и встретился с ней взглядом.
Самир и с закрытыми глазами чувствовал присутствие Фирдаус – настолько ее запах отпечатался у него в памяти. Когда он сидел в каллиграфическом классе, до него доносился аромат роз и апельсиновых корок, настоянных на молоке. Эта смесь ароматов – ореховый запах нутовой муки, необычная ваниль и какая-то дымная нота – во дворе мечети почему-то чувствовалась сильнее и побуждала Самира то и дело бросать взгляд украдкой в сторону Фирдаус. Но более всего его волновали эти самые ароматы, смешанные с ее собственным запахом, – они приобретали особенное благоухание. В магазине иттаров он часто собирал флаконы с ингредиентами, напоминавшими ему запах Фирдаус, и нюхал их один за другим.
Время от времени Самир в мыслях возвращался к тому безмолвному разговору, который произошел между ними в парфюмерном магазине: через ряды стеклянных пузырьков, через неотрывные взгляды, через ее аромат и его влечение. Он желал повторения этой встречи. Хотя ему ни разу еще не доводилось общаться с ровесницей. Рядом со школой мальчиков была школа девочек, и Самир видел, как на переменке девчонки прыгали через веревочку или играли в классики. Но о чем же с ними говорят? Как себя ведут? В классе Фирдаус никогда с ним не заговаривала. Ни с ним, ни с кем другим. Даже когда устад обращался к ней, она отвечала ему то одним кивком, то вообще лишь согласно моргая, будто на время лишившись голоса.
Они могли сидеть рядом, но расстояние между ними оставалось непреодолимым. Самир не решался заговорить с Фирдаус в присутствии ее отца, каких бы современных взглядов тот ни придерживался. Ему отчаянно хотелось уловить ее жест, взгляд, пусть даже исподлобья – хоть что-то, что, пусть и отдаленно, напомнило бы о той их встрече, которая произвела такое сильное впечатление на него и наверняка и ее не оставила равнодушной. Он почти перестал надеяться, когда однажды – она смотрела в его сторону – перехватил ее взгляд. На мгновение их взгляды встретились, но она тут же опустила глаза. Однако потом снова посмотрела, и еще, и так весь остаток урока, а затем и всякий раз, как он приходил на занятия.
Через год, летом 1939-го, Алтаф вдруг заметил: а Самир, оказывается, здорово преуспел в занятиях. Алтафу показалось, что и сам мальчик изменился, стал спокойнее и собраннее, уже не ребенок, а почти подросток. В отличие от остальных учеников в классе, оттачивавших свое мастерство в написании цитат из Корана и овладевавших несколькими стилями каллиграфии, Самир все свое внимание сосредоточил на одном-единственном стиле – стиле насталик, который часто использовался в быту. Со временем его почерк стал намного красивее, он овладел премудростями обращения с каламом и проникся уважением к искусству каллиграфии.
Однажды, когда в классе никого больше не было, каллиграф попросил Самира помочь ему приготовить новую порцию чернил. Учеников в тот вечер не ожидалось, а Фирдаус осталась дома с матерью. Они оба вошли в мечеть с покрытыми головами, взяли там одну из огромных старых ламп на конопляном масле и принесли ее в класс. Самир наблюдал, как Алтаф тщательно соскребает сажу с внутренних стенок лампы и собирает ее в неглубокую тарелку: набралась кучка мягких, блестящих угольков. Самир узнал тогда, что сажа из мечети считается священной и через нее божественное благословение передается чернилам. Потом сажа была смешана с гуммиарабиком[73] и водой и отставлена в сторону.
Из стоявшего на полу деревянного сундука Алтаф извлек небольшие мешочки с травами и пряностями. Хотя Самиру еще не дозволялось работать с этими ингредиентами, он, сосредоточившись на их запахах, сумел распознать такие редкие вещества, как чернильные орешки, листья хны и краска индиго. Алтаф смешивал их аккуратно, чтобы получились чернила; Самир же подумал об Усмане и дяде: они тоже предпочитали создавать красоту из натуральных веществ.
– Устад-сахиб, иджазат хо то. – Самир спросил у учителя позволения задать вопрос.
– Зарур, Самир, что такое?
– Учитель, вы готовите чернила, совсем как мы у себя духи.
– Да, Самир, я тоже заметил сходство. – Алтаф улыбнулся. – Все каллиграфы знают, из каких природных веществ состоят чернила, но каждая семья добавляет в смесь свой, особый ингредиент. Мой уважаемый сахиб, который был также моим устадом, усовершенствовал этот
