Город ночных птиц - Чухе Ким
Картина пятая
Мой первый сезон: Гюльнара в «Корсаре», Маша в «Щелкунчике», Цветочница в «Дон Кихоте» и фея Бриллиантов в «Спящей красавице». Кроме солирующих ролей была еще работа в кордебалете, а значит – удвоенные репетиции. Дни пробегали с неумолимой и отупляющей напряженностью, словно книга, в которой на каждой странице умирает по герою. Утром я просыпалась в нашей квартире, где стоял такой холод, что изо рта валил пар. Сережа выпрыгивал из постели, заваривал чай и возвращался с мисками горячей каши для нас обоих. Прямо под простынями я кое-как натягивала одежду, и, когда уже было невозможно и дальше откладывать отъезд, мы спешили в метро, чтобы успеть к одиннадцати часам утра на общий класс. Слишком уставшие для разговоров артисты тихо растягивались и разминались в темноте, пока кто-нибудь громким щелчком не включал свет. Этот миг становился моментом глубочайшей молчаливой печали изо дня в день для всех в зале. Мы медленно готовились, пока более-менее не обретали гармонию и равновесие. Пятнадцать минут на обед, обычно – банан или салат. Потом долгие часы репетиций с перерывом, когда мы пробовали прикорнуть или перекусить, спектакль, шаткое отступление через служебный вход в одиннадцать часов вечера, возвращение домой, душ с вывернутым до предела смесителем, чтобы вода почти обжигала, – единственная спасительная благодать квартиры – и падение на кровать подле Сережи. А на следующий день цикл возобновлялся. И все повторялось. Снова и снова.
Хотя и в Вагановке требования были высокие, именно в труппе я выяснила, что усталость различается по степеням: есть та усталость, когда кажется, будто глаза готовы выпасть из глазниц, и есть еще та усталость, когда после особенно мучительно давшегося «Лебединого озера» мне пришлось (к счастью, в перчатках) ползти по лестнице до нашей квартиры, потому что в ногах сил не оставалось. Я не предполагала так много физической боли в восемнадцать лет. Однако никто, кроме Сережи, Нины и Андрюши, не знал, насколько слабой я себя чувствовала каждый день. Никто не сочувствовал тому, что я имела нахальство уже в первый сезон получить солирующие партии, а во втором – и того больше. Звезды вроде Кати неприкрыто избегали общения со мной, артисты средней величины осторожничали, а рядовые танцовщики уже не видели во мне «свою». Я получала кордебалетную зарплату и считала каждый рубль в продуктовом, так что единственным вознаграждением в обмен на отчуждение были премии за выступления, которые я сберегала и передавала маме всякий раз, когда приходила в костюмерный цех для примерок. Бесплатные билеты я могла достать далеко не всегда, но маму, кажется, наш закулисный ритуал радовал ничуть не меньше.
– За какую роль эта тысяча? – едва слышно спрашивала она, придерживая во рту увенчанную жемчужиной булавку.
– За Рамзею в «Дочери фараона», – отвечала я, и мамино лицо сияло узнаванием – только не хореографии или музыки, а украшенных бирюзой лифа и пачки.
Я рассказывала ей о головокружительном сфинксе, крашенных под египетские колоннах и перестуке копыт настоящего белого коня, выкатывавшего золотую колесницу на сцену, а мама хрипло смеялась, обнажая десны.
В те вечера, когда мама все же приходила посмотреть, как я танцую, я бросала взгляд в царскую ложу в конце своих вариаций и видела, что мама хлопала дольше и сильнее, чем кто-либо в зрительном зале. Мои финальные поклоны были адресованы только ей одной. Я приучилась ценить свои соло именно за то, что они сближали нас с мамой, а не за то, что они давали мне. Впервые за всю жизнь я чувствовала нашу с ней близость без опасений, что меня ранят.
С поклонами, как и с множеством других элементов балетного мира, связаны замысловатые традиции и иерархия. Первыми всегда выходят артисты кордебалета, затем – солисты в порядке повышения значимости, наконец – танцовщики ведущих партий. Здесь на самом деле все просто: помощник режиссера объявляет, кто выходит следующим, так что случайно никто никого оскорбить не может.
Но были и другие правила – каверзные и негласные, хотя и предполагалось, что каждый обязан им следовать. Как-то раз на поклонах после «Раймонды», когда я, танцевавшая партию Генриетты, готовилась присесть вместе с остальными «подругами Раймонды», корифейка, игравшая Клеманс, вдруг упала коленом на пол. Мы все натужно полуприсели, ощущая ужас от того, что только что произошло. Проблема была вовсе не в нарушении правил ранга. Это был вопрос чести. Затем мы наблюдали, как Катя, выступавшая в заглавной партии, вышла под огни софитов на поклоны и дотронулась коленом сцены – беспрекословная прерогатива прима-балерины.
Катя поднялась с царственной улыбкой, будто вовсе не заметив неосторожности Клеманс. Она прошла к кулисам и вывела на середину сцены дирижера. Тот низко поклонился. Дирижер был поразительно молод для этой должности – ему нельзя было дать более тридцати пяти. Он отличался утонченной смуглой кожей и черными волосами. Дирижер принял руку Кати и галантно поцеловал ее – так обычно делают все дирижеры с прима-балериной по окончании спектакля. Однако что-то в его жесте показалось мне необычным – возможно, то, как он на долю секунды после поцелуя застыл у ее руки и они обменялись взглядами. Я поняла, что они нравились друг другу и делали все, что было в их силах, чтобы скрыть это от тысячи шестисот человек в зале.
Опустился финальный занавес, и я вернулась в гримерку артистов кордебалета и стала стаскивать пуанты рядом с Ниной. Она играла одну из благородных дам в замке и от макушки до груди была набрызгана фиксирующим лаком. Каждый раз, когда она проходилась влажной салфеткой по лицу, в зеркале появлялась новая полоска чистой кожи. Я вышла из пачки и расцепила лиф, оказавшись практически голой, если не считать трико. Мне нравилось переодеваться вместе с Ниной после спектаклей, исполнять бок о бок, отбросив всю наигранность, закулисные обряды и чувствовать себя комфортно в компании друг друга. Мы были как пара закаленных сражениями солдат в окопах, которые после целого дня артиллерийских залпов устраивают перекур. Уставшие, но возбужденные от прилива энергии, мы сплетничали о том, какая у нас дерзкая Клеманс и что Катя обязательно назначит ей должное наказание. Наконец,
