Доспехи света - Кен Фоллетт

Киту стало не по себе. С ним обращались как с гостем. Интересно, что об этом думает сквайр.

— Но я же должен чистить сапоги! — с тревогой сказал он.

Роджер рассмеялся.

— Это сделает Фанни.

— Фан не сможет, у нее и так слишком много работы.

— Не беспокойся, Кит, — сказал Роджер. — Мы что-нибудь придумаем, и с Фанни все будет в порядке.

Казалось, его забавляет тревога Кита, поэтому Кит больше ничего не сказал. Он подумал о другом.

— А можно мне сходить к маме?

— Ни в коем случае, — ответил Алек. — Никаких лишних движений.

— Но твоя мама придет к тебе, — сказал Роджер. — Я об этом позабочусь.

— Да, пожалуйста, — попросил Кит. — Я очень хочу ее увидеть, пожалуйста.

7

Эймосу снилось, что он ведет сокровенный, очень личный разговор с Джейн Мидуинтер. Их головы были волнующе близко, они говорили вполголоса, и тема их беседы была глубоко интимной. Его переполняло теплое, счастливое чувство. Затем сзади подошел Руп Андервуд и попытался привлечь его внимание. Эймос не хотел прерывать этот особенный миг с Джейн и поначалу не обращал на Рупа внимания, но тот потряс его за плечо. Тогда он понял, что это сон, но так отчаянно хотел, чтобы он продолжался, что попытался не замечать тряски. Не вышло, и он вынырнул из сна с тоской изгнанного ангела, падающего на землю.

— Эймос, проснись, — произнес голос матери.

Было еще темно. Обычно мать не будила его по утрам. Он всегда вставал вовремя, что бы ему ни предстояло, и, как правило, уходил из дома, когда она еще была в постели. Да и к тому же, вспомнил он, сегодня воскресенье.

Он открыл глаза и сел. Она стояла у кровати со свечой, полностью одетая.

— Который час? — спросил он.

Она заплакала.

— Эймос, сын мой дорогой, — сказала она. — Твой отец скончался.

Первой его реакцией было неверие.

— Но ведь вчера за ужином с ним все было в порядке!

— Я знаю. — Она утерла нос рукавом, чего никогда бы не сделала в обычных обстоятельствах.

Это его убедило.

— Что случилось?

— Я проснулась, не знаю почему. Может, он издал какой-то звук… или я просто как-то почувствовала. Я заговорила с ним, но он не ответил. Я зажгла ночную свечу, чтобы увидеть его. Он лежал на спине с открытыми глазами и смотрел вверх. Он не дышал.

Эймоса поразило, каким ужасным, должно быть, было это пробуждение рядом с мертвым телом.

— Бедная матушка. — Он взял ее за руку.

Ей хотелось рассказать ему все.

— Я разбудила Эллен, и мы обмыли его тело.

«Должно быть, они делали это тихо», — подумал Эймос. Впрочем, он всегда спал крепко.

— Мы завернули его в саван и положили ему на веки по пенни, чтобы закрыть глаза. Потом я умылась, оделась. И пришла известить тебя.

Эймос откинул одеяло и полнялся в ночной рубашке.

— Я хочу его увидеть.

Она кивнула, словно этого и ожидала.

Они вместе пересекли коридор и вошли в родительскую спальню.

Отец лежал на кровати с балдахином, голова его покоилась на безупречно белой подушке, волосы были причесаны, тело укрыто плотно подоткнутым одеялом. В смерти он был опрятнее, чем при жизни. Эймос слышал, как люди описывали покойников, говоря, что те выглядели так хорошо, будто еще живы, но здесь было не так. Отца не стало, и Эймос видел лишь оболочку, и это было почему-то до ужаса очевидно. Эймос не мог бы сказать, что именно в его лице создавало такое впечатление, но сомнений не оставалось. Смерть была безошибочна.

Его охватило такое сильное горе, что он разрыдался. Он громко всхлипывал, и слезы лились ручьем. В то же время часть его разума задавалась вопросом, почему он так себя чувствует. Отец был с ним недобр и жаден, обращался с ним как с ломовой лошадью, как с вьючным животным, которое ценится лишь за свою полезность. И все же он чувствовал себя осиротевшим и плакал безудержно. Он снова и снова утирал лицо, но слезы продолжали течь.

Когда буря слез наконец утихла, мать сказала:

— А теперь оденься и иди на кухню выпить чаю. Дел много, а работа поможет нам перенести утрату.

Он кивнул и позволил увести себя из комнаты. Вернувшись в свою спальню, он начал одеваться. Не задумываясь, он стал натягивать повседневную одежду, и ему пришлось снять ее и начать снова. Он выбрал темно-серый сюртук с жилетом и черный шейный платок. Завязывание платка, застегивание пуговиц, привычные движения, успокоили его, и к тому времени, как он появился на кухне, к нему вернулось самообладание.

Он сел за стол. Мать протянула ему чашку чая и сказала:

— Нам нужно подумать о похоронах. Я бы хотела, чтобы служба прошла в соборе. Твой отец был важным человеком в Кингсбридже, и он этого заслужил.

— Мне спросить епископа?

— Если не затруднит.

— Конечно.

Эллен поставила перед Эймосом тарелку с тостами, намазанными маслом. Он не думал, что захочет есть, но от запаха у него потекли слюнки. Он взял ломтик и быстро съел, а затем спросил:

— А что насчет поминок?

— Мы с Эллен с этим управимся.

— С небольшой помощью, возможно, — вставила Эллен.

— Но мне понадобятся деньги из сейфа, — добавила мать.

— Я об этом позабочусь, — сказал Эймос. — Я знаю, где ключ. — Он съел еще тост.

Она слабо улыбнулась.

— Теперь это твои деньги, я полагаю. И дело тоже твое.

— Поскольку мне всего девятнадцать, я думаю, что оно ваше, по крайней мере, пока мне не исполнится двадцать один.

Она пожала плечами.

— Ты теперь мужчина в доме.

Он им стал. Немного раньше, чем ожидал. Он долго ждал момента, когда сможет взять все в свои руки, но теперь не чувствовал ни капли удовлетворения. Скорее, его страшила перспектива вести дело без отцовских знаний и опыта.

Он потянулся было за еще одним тостом, но они уже кончились.

Снаружи светало.

— Эллен, — сказала мать, — обойди дом и убедись, что все шторы задернуты. Это послужит знаком для прохожих, что в доме случилось горе. Я завешу зеркала, — добавила она. Это тоже было в обычае, хотя Эймос и не знал почему.

— Нужно начать сообщать