Раскольники - Владислав Клевакин

– То-то же! – кивнул Никанор. – Земля наша кровью обливается. Патриарх Никон древние наши обычаи под нож пустил. Церковь Христову на греческий лад переделать собрался и царя смутил речами бесовскими. Ранее двумя перстами крестились, как предки наши завещали, теперь тремя положено.

Архимандрит взял со стола желтый свиток, развернул его, прочел и перекрестился.

– Вот ты как поклон мне бить собирался? – Никанор повернулся к Зосиму и пристально уставился тому в глаза.

Зосим смутился, но ответил:

– Я, владыка, шеи ни перед кем не гнул – ни перед царем, ни перед патриархом. Но тебе отвечу. Полагается земные поклоны.

Никанор подобрел.

– Правильно, отрок, говоришь. А Никон-патриарх земные отменил, а поясные ввел. Много чего бесовского патриарх Московский Никон устроил. Братии нашей его задумки не по сердцу легли. Потому прежнего архимандрита восвояси выпроводили, а меня настоятелем сего сирого места поставили. Потому дне и ношно думаю, как от братии и обители беду большую отвести.

– Какая же беда, отче? – удивился Зосим. – Разве посмеет кто на Божью обитель руку поднять?

– Видать, посмеют, – хрипло произнес Никанор. – Царь стрельцов посылает на усмирение обители. – Никанор выдохнул: – Недолго им идти осталось.

Зосим от удивления раскрыл глаза.

– Да что ты такое говоришь, владыка? Не бывало такого ранее. Я, хоть и вор да разбойник, и то такой дерзости не помыслю.

Архимандрит взял со стола кувшин и налил что-то в кружку.

– Болен я стал! – тихо пожаловался Никанор. – Выдержу ли?

Выпив содержимое, Никанор выпрямился и твердо произнес:

– Ты вот не помыслишь, а царь наш с патриархом своим помыслили. Ежели нового настоятеля не примем и по их чину служить не будем, будут ироды штурмом обитель брать.

Зосим ужаснулся. Все, что сейчас ему поведал архимандрит, не укладывалось у него в голове. Он, вор и разбойник Зосим, бежал в Соловецкий монастырь, чтобы уйти от царских гончих. Укрыться на время. Пересидеть. А оно вон как выходит. Сам залез в самое пекло. Ему какое дело до распрей царевых? А вон накось, в самое пекло судьбинушка закинула. Бежать из монастыря. А куда? Это только кажется, что Русь большая. Везде царевы руки дотянулись. Может, и не возьмут стрельцы обитель? Руки коротки. Стены вон какие.

Никанор тихо наблюдал за размышлениями Зосима.

«Пущай подумает, может, и удумает чего доброго. Теперича в одной лодке с насельниками. Глядишь, и службу добрую монастырю сослужит».

Зосим очнулся от будоражащих сердце мыслей.

– О грехах твоих после поговорим, – успокоил его Никанор. – Ни с кем еще так не откровенничал, – добавил он, глядя в окно кельи. – В трудниках в такое время грех тебе быть. Найдешь игумена Иону. Он из братии ратников собирает. Стрельцы царские подойдут, будете стены монастырские держать.

Никанор улыбнулся. Но Зосиму показалось, что улыбнулся архимандрит как-то язвительно, с усмешкой.

– Таишь что-то, владыка, – дерзнул Зосим. – Али не доверяешь, али насмехаешься.

Никанор рассмеялся.

– В другом дело, – язвительно заметил владыка.

Зосим совсем растерялся.

– До того как царское войско придет, в монастырь сойдутся холопы с окрестных деревень на островах под защиту святой обители, и девки красные там будут. Смотри мне! – Никанор погрозил пальцем. – Девок на глазах братии не трогать. Знаю я вашего брата лихого.

Зосим истово перекрестился:

– Как можно, владыка, в такое время. Не до девок будет, коли стрельцы пожалуют. С меня первого шкуру спустят, коли прознают.

– Так и дерись, как архангел Михаил. На том тебе мое благословение будет. – Никанор протянул руку. – Ступай, отрок, отдыхай. Работа твоя – сил набираться; ежели нужно будет, братию обучай.

Коломенский дворец погрузился в полуденную дрему. Даже большие черные мухи, еще утром резво бегающие по деревянному подоконнику черными ножками, сейчас ползали как-то вяло и неохотно. Солнце било яркими лучами прямо в окна, разнося по тронному залу нестерпимый зной. На резной скамье у толстых дубовых дверей сидел грузный человек в монашеском одеянии с большой золотой панагией на толстой цепи. Он что-то бурчал про себя, вытирал белым платком пот со лба, но не уходил. Из его бурчания можно было разобрать всего лишь несколько слов: «аки пекло» и «еретики».

Постельничий царя Алексея Михайловича Федор Ртищев тихо приоткрыл дверь в тронный зал и крадучись скользнул вовнутрь. За полы его кафтана ухватила чья-то крепкая рука. Ртищев дернулся и оглянулся. На скамье у самого входа сидел патриарх Никон. Лицо патриарха разморилось от жары и сделалось красным, словно яблоки в царском саду Коломенского.

– Ты чего сидишь, владыка? – растерянно пробурчал Ртищев.

Он совершенно не ожидал увидеть во дворце патриарха, да еще в полуденный час. Ртищев знал, что патриарх прибыл в Коломенское, но надеялся, что, узнав о государевой охоте, Никон сей же час отбудет в свою резиденцию.

Никон же в ответ искоса взглянул на царского постельничего.

– Жду, пока государь выйдет.

– Дело важное, владыка? – не унимался Ртищев.

– Дел много, а какое важнее, государь решит.

– Так почивать он лег, владыка. С охоты соколиной приехал государь, так ко сну отходить стал. Насилу раздели. Умаялся.

Никон кивнул:

– Я вон вижу, что умаялись. Весь дворец Коломенский спит.

– Так полдень, владыка, не грех, – пробухтел Ртищев.

– Знаю, что не грех, однако и у меня время не терпит.

– Ну, жди тогда, владыка. Может, велишь квасу тебе подать?

– Велю, – довольно пробухтел патриарх.

– Это мы мигом! – Ртищев скрылся в дверях.

– Вот срамота-то какая, в государстве еретик на еретике сидит, да таким же погоняет, а они спать удумали.

Запах цветущих яблонь ударил в нос Никону.

– Хорошо, что из Москвы переехали. Душно там и дурно. – Алексей Михайлович накинул на плечи домашний халат, подаренный ему персидским шахом, и сел у открытого окна. Перед ним тут же возникла фигура Ртищева с широкой улыбкой на лице. По лицу царя можно было увидеть, что государь хорошо отдохнул после охоты и находится в благостном расположении духа. Грех тревожить его мирскими делами. Но патриарх не ушел. Никон продолжал сидеть на скамье в одном из царских покоев. Ртищев заметил по лицу патриарха, что разговор у него с царем будет долгим и трудным. А как ему не хотелось разрушать это благолепие.

«Приперся Никон с делами!» – про себя выругался Ртищев. Он хорошо знал, что после разговоров с патриархом у государя бывает скверное настроение. Ломал новый патриарх Русь наживую. Кости выворачивал своими устремлениями. Только вздохнул народишко после Смуты великой, обтесался, детишек нарожал. Ему бы крепнуть да крепнуть, а тут Никон со своими реформами церковными.

Царь втянул ноздрями воздух:

– Пахнет-то как, Федя. Не зря сад обихаживали.

Ртищев