Мои друзья - Хишам Матар
Мы всё кричали и кричали, и Мустафа, с широко распахнутым ртом и закрытыми глазами, теперь был почти неузнаваем. Я не был уверен, что человек под маской – это тот, с кем я знаком, тот же самый, с которым я пришел сюда лишь несколько минут назад, с которым строил планы на вечер. Невозможно доверять тому, чьего лица ты не видишь, даже если хорошо его знаешь, особенно тому, кого хорошо знаешь. Должно быть, так легче причинить боль, если хочешь это сделать, ранить человека или лишить жизни, и чем меньше знаешь о его лице, тем лучше. Лицо все усложняет. Вдруг показалось, что балаклавы подвергают нас большей опасности. Надо их снять. Надо снять балаклавы и бежать.
Теперь всем было видно, что черный предмет, за который сцепились мужчины в окне, – это автомат. Они вскинули его и заорали на нас. Воздух был прозрачным, а видимость настолько хорошей, что хотя мы были отделены полицейскими заграждениями от дверей посольства футов на шестьдесят, я мог разглядеть вздувшиеся вены на шеях мужчин, когда они кричали, свесившись через подоконник. Но это было бесполезно, нас им было не перекричать. Двое начали вырывать друг у друга оружие. Третий наблюдал, потом выхватил у них автомат. Я думал лишь – нет, невозможно, не здесь, не в Лондоне, не на глазах у всех этих людей. Я стоял, в плену собственного неверия, не в силах двинуться с места.
Засвистели пули. Даже тогда я думал – нет, они просто пытаются нас напугать, стреляя в воздух. Вот только сам звук – прерывистый треск, будто ветер рвет паруса, – не казался таким уж убедительным. Что действительно подействовало, так это ощущение. Оно буквально вдавилось в меня, а затем пронеслось сквозь тело с неослабевающей силой, неоспоримой, пока не достигло самого центра мозга, замерло там на миг, прежде чем повернуть вспять и выплеснуться наружу, вышвыривая вместе с собой к внешним пределам все, чем я был, все, чем стал, даже не подозревая о том. Ныне я был пуст и неподвижен, моя жизнь сжалась до единственной непрерывной спиральной линии, замкнутой внутри детского стеклянного шарика. И вот он выкатился, этот шарик, выкатился из меня, забрав с собой все.
17
Я отключился, должно быть, всего на несколько секунд, потому что когда открыл глаза, вокруг царил все тот же хаос. Я поднялся с асфальта. Окно посольства опустело. Ушли перезаряжать, подумал я. Люди бежали в разные стороны. Те, кто остался, лежали на земле. Среди них, в нескольких футах от меня, я увидел Мустафу. Обеими руками он держался за живот. Между бледными пальцами сочилась жидкость, темная, как финиковый сироп. Я не мог поверить. Это просто какой-то трюк. Я смотрел на него – неподвижно и безучастно. Кто-то из полицейских отчаянно кричал. Рядом с ним темной грудой лежала та самая юная женщина-полицейский. Только тогда я вспомнил, что слышал, как ее тело упало на землю. Глухой звук, который оно издало, был похож на звук падения срубленного в чаще дерева или ребенка с кровати. Я еще раз посмотрел на Мустафу, а потом, не зная, куда идти, начал передвигать ноги.
Всплывали полузабытые воспоминания, волнение, когда остаешься неприкаянным в большом городе – Бенгази, Эдинбурге. Тем утром я тоже пережил подобное чувство, когда проснулся один в номере отеля и на мгновение испугался, что Мустафа ушел на демонстрацию без меня. Но оно стремительно скрылось за горизонтом, словно ребенок, заплывший слишком далеко на глубину. Тело мое похолодело. Свирепый жар пылал в груди. Она была взрезана, и боль нарастала. Небо за моей спиной сияло так же ясно, как раньше. Деревья оставались неподвижны, будто осознанно отстранились от происходящего. Это просто царапина, сказал я себе и продолжил шагать, переставляя ноги одну перед другой, пока не добрался до маленькой боковой улочки, ведущей к северу от площади. Какофония стихла, словно на пламя швырнули одеяло. Я вспомнил Генри – профессора Уолбрука – и впервые подумал о нем по имени, припоминая, что он говорил мне в пабе, когда я спросил про Лондон: «Несмотря на свою чванливость, это застенчивый город, созданный переводчиками и для переводчиков, обожающих различия и барьеры, где на соседних улицах могут существовать разные миры».
В ливневом желобе нашелся сток размером с конверт, прикрытый тонкой металлической решеткой. Я сел на тротуар возле него. Позволил взгляду скользнуть в дыру и представил длинную, заброшенную сеть туннелей, тянущихся по всему городу, – тайная карта, которая во время дождя тихо бормочет свою сокрытую жизнь. Это была не царапина. Я смотрел, как моя кровь собирается темной лужицей. Она пугала и смущала, как будто я внезапно обмочился. Рана в груди была чуть выше живота, справа. Жутко наблюдать, как густо и мрачно кровь пропитывала рубашку. Меня съедало изнутри. Я с трудом мог сидеть прямо. Улица была по-прежнему пуста. Я старался посмотреть на что-нибудь другое, на здание напротив. Взгляд остановился на большом окне на втором этаже. Окна недавно помыли. Затем, едва успев подумать, что комната пуста, я заметил внутри человека, который прижался к оконной раме и смотрел прямо на меня. Кажется, он стоял там все это время, наблюдая за мной через стекло. И даже когда наши глаза встретились, он не шевельнулся. Лицо его ничего не выражало, ни гнева, ни сочувствия. Потом на мое плечо легла ладонь. Я видел только крепкие колени человека, присевшего рядом. Колени туго обтягивала темно-синяя шерсть брюк.
– Ты в порядке, сынок? – спросил он.
Я заплакал и тут же умолк, потому что боль в легких оказалась невыносимой. Я начал падать вперед. Он подхватил меня сзади под мышки и усадил ровнее. Я слышал, как тяжело он дышит.
– Ты в порядке, сынок, – повторил он, и на этот раз слова не звучали вопросом.
– Стреляли, – прошептал я и больше не мог выдавить ни слова.
Я видел, как моя кровь испачкала его рукав.
– «Скорая» уже едет, – проговорил мужчина тихонько прямо мне в левое ухо. – Уже вот-вот, сынок.
Отчасти из-за того, что он называл меня «сынок», я в растерянности на миг поверил, что в силу таинственной общности всех людей мой
