Доспехи света - Кен Фоллетт
А что, если у него возникнут серьезные намерения и он захочет повести девушку на спектакль в Кингсбриджский театр или на бал в Зал собраний? Чем он заплатит за билеты?
Он вернулся на склад и быстро закончил паковать тюки. Его беспокоило, что отец так беспечно допустил нехватку пряжи. Неужели старик теряет хватку?
Он был голоден, но времени сидеть за столом с родителями не было. Он пошел на кухню. Мать была там, сидела у огня в синем платье из мягкой ягнячьей шерсти, сотканной одним из бэдфордских ткачей. Она болтала с кухаркой, Эллен, которая прислонилась к кухонному столу. Мать ласково похлопала его по плечу, а Эллен тепло улыбнулась: обе женщины баловали его почти всю жизнь.
Он отрезал несколько ломтей окорока и начал есть стоя, с куском хлеба и кружкой слабого пива из бочонка. Пока он ел, он спросил мать:
— До того, как пожениться, вы гуляли с отцом?
Она застенчиво улыбнулась, совсем как девочка, и на мгновение показалось, что седые волосы снова стали темными и блестящими, морщинки исчезли, и перед ним снова была прекрасная молодая женщина.
— Конечно, — сказала она.
— Куда вы ходили? Что делали?
— Да ничего особенного. Мы надевали свою воскресную одежду и просто бродили по городу, смотрели на витрины, болтали с друзьями нашего возраста. Звучит довольно скучно, правда? Но я была так взволнована, потому что мне очень нравился твой отец.
— Он покупал вам что-нибудь?
— Нечасто. Однажды на кингсбриджском рынке он купил мне синюю ленту для волос. Она у меня до сих пор хранится, в шкатулке для драгоценностей.
— Значит, деньги у него были.
— Разумеется. Ему было двадцать восемь, и дела у него шли хорошо.
— Ты была первой девушкой, с которой он гулял?
— Эймос! Что за вопросы ты задаешь матери! — вмешалась Эллен.
— Простите, — сказал он. — Я не подумал. Простите меня, матушка.
— Ничего страшного.
— Мне нужно спешить.
— Ты на собрание методистов?
— Да.
Она дала ему пенни из своего кошелька. Методисты разрешали приходить и без взноса, если сказать, что денег нет, и какое-то время Эймос так и делал, но когда мать об этом узнала, она настояла, чтобы он брал деньги у нее. Отец возражал, он считал методистов смутьянами. Но на этот раз мать ослушалась его. «Мой сын не побирушка, — возмущенно сказала она. — Как тебе не стыдно!» И отец отступил.
Эймос поблагодарил ее за пенни и вышел в свет фонарей. В Кингсбридже на Мейн-стрит и Хай-стрит теперь горели масляные фонари, установленные на средства городского совета под тем предлогом, что уличное освещение снижает преступность.
Он быстрым шагом направился к Залу методистов на Хай-стрит. Это было простое кирпичное здание, выкрашенное в белый цвет, с большими окнами, символизировавшими просвещение. Люди иногда называли его часовней, но здание не было освящено в качестве церкви, что методисты подчеркивали, когда собирали средства на строительство, обращаясь к мелким суконщикам и зажиточным ремесленникам, составлявшим большинство их общины. Многие методисты считали, что им следует отделиться от Англиканской церкви, но другие хотели остаться и реформировать Церковь изнутри.
Эймоса все это мало волновало. Он считал, что религия определяет в первую очередь то, как ты живешь свою жизнь. Вот почему он злился, когда отец говорил: «Мой бизнес не в том, чтобы кормить чужих детей». Отец называл его глупым юным идеалистом. «Может, я и есть такой, — думал он. — Может, и Иисус был таким же».
Ему нравились оживленные обсуждения Библии в Зале методистов, потому что там он мог высказать свое мнение, и его выслушивали с вежливостью и уважением, а не велели помалкивать и верить всему тому, что говорит духовенство, другие старшие или его отец. И был еще один плюс. На собрания ходило много людей его возраста, так что Зал методистов невольно стал своего рода клубом для порядочной молодежи. Туда приходило много хорошеньких девушек.
Сегодня он надеялся увидеть одну особенную девушку. Ее звали Джейн Мидуинтер, и, по его мнению, она была самой красивой в мире. Он много думал о ней, когда разъезжал по округе, глядя лишь на поля. Ему казалось, что он ей нравится, но не был до конца в этом уверен.
Он вошел в зал. Тот был полной противоположностью собору и, вероятно, намеренно. Никаких статуй или картин, ни витражей, ни серебра с драгоценными камнями. Из мебели лишь только стулья и скамьи. Чистый свет Божий лился из окон и отражался от светлых стен. В соборе священную тишину нарушало неземное пение хора или монотонный голос священника, но здесь каждый мог говорить, молиться или предложить спеть гимн. Пели они громко, без аккомпанемента, как это обычно делали методисты. В их богослужении был живой порыв, совершенно отсутствовавший в англиканских службах.
Он окинул взглядом комнату и, к своей радости, увидел, что Джейн уже здесь. Ее бледная кожа и черные брови заставили его сердце биться чаще. На ней было кашемировое платье такого же нежно-серого оттенка, как и ее глаза. Но, к несчастью, места на скамье по обе стороны от нее уже были заняты ее подругами.
Эймоса поприветствовал ее отец, предводитель кингсбриджских методистов, каноник Чарльз Мидуинтер, красивый и харизматичный, с густыми длинными седыми волосами. Каноник был священнослужителем, состоявшим в капитуле, управляющем комитете собора. Епископ Кингсбриджа терпимо, хотя и неодобрительно, относился к методизму каноника Мидуинтера. Неодобрение было вполне естественно, полагал Эймос, ведь епископ явно ощущает невысказанный упрек со стороны движения, утверждающего, что Церковь нуждается в реформе.
Каноник Мидуинтер пожал Эймосу руку и спросил:
— Как ваш отец?
— Не лучше, но и не хуже, — ответил Эймос. — У него одышка, и ему приходится избегать подъема тюков с сукном.
— Ему, вероятно, следует отойти от дел и передать их вам.
— Хотел бы я, чтобы он так и сделал.
— Но тому, кто так долго привык командовать, трудно от этого отказаться.
Эймос был поглощен собственным недовольством и не задумывался о том, что сложившаяся ситуация может быть испытанием и для его отца. Ему стало немного стыдно. У каноника Мидуинтера был дар — он словно подносил к твоему лицу зеркало. Это действовало сильнее любой проповеди о грехе.
Он подошел поближе к Джейн и сел на
