Мои друзья - Хишам Матар

– Какие балаклавы? – удивился я.

– Ну, мы же швейцарцы, и демонстрация перед нашим посольством ничем нам не угрожает, – саркастически отозвался он.

Мустафа ускорил шаг. Было одиннадцать вечера. Мы заглянули в круглосуточную лавку. Человека за прилавком позабавил вопрос, он спросил, откуда мы. Мустафа соврал что-то про Тунис, пряча водку в заднем кармане.

– Ас-салам алейкум, братья, – приветствовал мужчина и сообщил, что он из Пакистана. – Собираетесь ограбить банк, братья?

Над своей шуткой смеялся он один. Поищите в секс-шопе, посоветовал он, может, у них есть такие штуки. Когда Мустафа спросил, открыты ли они в такое время, мужик ответил:

– Брат, секс нужен людям двадцать четыре часа в сутки. Это экстренная служба.

Теперь уже и мы расхохотались.

Мы разыскали один такой магазин и хихикали, бродя между витринами. И ровно в ту минуту, как начали подозревать, что пакистанец нас разыграл, обнаружили две черные балаклавы из синтетической ткани.

– Благослови господь пакистанцев, – выдохнул Мустафа, выходя из магазина.

– Аминь, – добавил я, и мы отхлебнули еще водки, глаза наши слезились от алкоголя.

Может, из-за этого, или из-за комедийности ситуации, или от облегчения, что можно будет участвовать в демонстрации, не раскрывая своих личностей – что мы как будто и будем там, и одновременно нас там не будет, – я почувствовал себя в высшей степени уверенно. Мустафа это заметил и как будто счел себя реабилитированным. Он обнял меня за плечи, и мы свернули на узкую мощеную улицу.

– Ни сейчас, – провозгласил он, – ни потом, никогда мы не перестанем быть друзьями.

Мы обнялись, хлопая друг друга по спине, и металлический треск этих шлепков эхом отразился от стен старинных домов на Мирд-стрит. Я помню название, потому что, когда мы обнялись, мой взгляд скользнул по аккуратно уложенным черным кирпичам, разделенным тонкой белой линией известкового раствора, и я подумал, какие же они красивые, и велел себе запомнить название улицы. В тот день и на следующее утро, в незабываемые часы накануне того момента, как все изменилось, я был странным образом убежден, что должен попытаться запомнить каждую мелочь. И вот я вновь на Мирд-стрит и смотрю на те самые кирпичи.

– А теперь скажите мне, мистер Халед, – сказал Мустафа, когда мы продолжили петлять по задворкам Сохо, – сын выдающегося директора, Халед, читатель «Грозового перевала» и Ивана Тургенева, Халед, человек, который верит, что если бы люди больше читали, мир стал бы лучше, мой дорогой и возлюбленный друг, бывал ли ты когда-нибудь в стрип-клубе?

Мы хихикали и толкали друг друга.

Потом громким гулким басом он объявил по-английски:

– Леди и джентльмены, Халед, гордый сын Бенгази, готов спуститься в преисподнюю. Да смилуются над ним ангелы.

Я пытался закрыть ему рот ладонью.

Еще несколько поворотов, и вот мы уже топтались, как нервные шпики, напротив ярко-красной неоновой вывески ДЕВУШКИ ДЕВУШКИ ДЕВУШКИ. В детстве в Бенгази я ходил с мальчишками на скалы, и всегда находился один, кто без раздумий нырял первым. Остальным не оставалось иного выбора, кроме как прыгнуть следом. Мустафа, ни слова не говоря, ринулся вниз по узкой лестнице. Я двинулся за ним, не отставая ни на шаг. Мужик, сонный и скучающий с виду, завел каждого из нас в крошечную кабинку размером с телефонную будку. Я не знал, что надо делать дальше. Мужик стукнул кулаком по двери, проорал: «50 пенсов в щель» – и удалился, бормоча себе под нос. Я сунул монетку, открылось крошечное окошко, и я увидел голую женщину, разлегшуюся на круглой кровати, покрытой кроваво-красной тканью. Кровать стояла на платформе, которая медленно вращалась. Под ярким светом прожектора кожа женщины выглядела неестественно белой. Когда умер мой дед и отец обмывал его тело, я спросил потом, каково это, и единственное, что он сказал, это каким поразительно бледным стал старик. Женщина с кем-то разговаривала, с другой женщиной, скрывавшейся в тени, и когда кровать сделала оборот, она повернула голову в другую сторону, а я представил струю воды, водоворотом стекающей в канализацию.

– И что он тебе сказал? – говорила она. – Чертов козел?

Все это время ее руки что-то делали между ее ног. Когда кровать совершила полный круг и она наконец оказалась лицом ко мне, я увидел, что на левой скуле у нее темно-коричневое родимое пятно размером с каштан, а пальцы широко раскрывают вагину таким бюрократическим движением, как вы, к примеру, демонстрировали бы паспорт на пограничном контроле. Вагина была похожа на зев чудовища. Мне было восемнадцать, и я впервые увидел обнаженную женщину.

Без всякого предупреждения крышка окошечка упала, как гильотина. Я вышел и поблагодарил мужчину. Тот не ответил. Следом я услышал, как Мустафа ржет у меня за спиной.

– Ему-то за что спасибо?

Мы вернулись в тот же «Макдоналдс» на Шафтсбери-авеню и съели мороженого. Поднялись в свой номер, улеглись каждый в свою кровать и курили, пока не уснули.

15

Той ночью мне снилось что-то бессвязное. Сны ожидания. Как я стою в длинной очереди у недружественной границы. Убиваю время, пока не откроется булочная. А потом вдруг я во дворе отцовской школы, бреду, шаркая, в другой бесконечной очереди, которая закручивается в спираль, чтобы уместиться в тесном пространстве, с каждым витком сжимаясь, как пружина в часах. И невозможно разобраться, я приближаюсь к началу или по-прежнему в конце. Только добравшись до головы очереди, я понимаю, зачем это все. Прививка, которую делает медсестра в белом, и она и есть та самая женщина из стрип-клуба. Я узнаю ее по родимому пятну. Теперь мы с ней сидим лицом к лицу. Я не могу отвести глаз от каштана на ее левой скуле. Родимое пятно странным образом красиво, кожа на нем бархатистая и нежная. Я прикидываю, как бы сделать ей комплимент, но потом вместо шприца она вынимает пистолет, прижимает ствол, еще горячий после предыдущего пациента, не к моей руке, а прямо к груди.

Я проснулся, Мустафы в комнате не было. Я умылся и встал у окна, наблюдая за улицей внизу. Лоточник установил свой прилавок с фруктами и раскладывал яблоки так, чтобы хвостики у всех торчали вверх. По тротуарам в обе стороны шли мужчины и женщины, одетые буднично, потому что для них, как и для меня пока, этот день был таким же, как и любой другой, спокойным, привычным, одним из тех, что были раньше, и тех, что еще будут, захватывающим именно своей привычностью, тем, что он одновременно новый и вместе с тем предсказуемый, неизведанный и известный.

Я не