Доспехи света - Кен Фоллетт

Эймос стоял у трибуны вигов в сюртуке бутылочно-зеленого цвета и белом жилете, пожимая руки и разговаривая с прохожими. Один из них заметил Сэл и сказал:

— Эй, миссис Бокс, вы ведь на этого человека работаете, скажите правду, каков он как хозяин?

— Лучше многих других, отдам ему должное, — с улыбкой ответила Сэл.

Появился Люк Маккаллох, секретарь мировых судей и юрисконсульт совета. За ним шел Хорнбим, одетый в строгий черный костюм, в парике и шляпе. Маккаллох отвечал за надлежащее проведение выборов.

— Мистер Барроуфилд, мистер Хорнбим, я сейчас подброшу этот пенни. Мистер Хорнбим, как старший олдермен, вы имеете привилегию выбрать орла или решку. Победитель выбирает, выступать первым или вторым.

Он подбросил монету, и Хорнбим сказал:

— Орел.

Маккаллох поймал пенни, зажал его в кулаке и положил на тыльную сторону другой ладони.

— Решка, — сказал он.

— Я буду выступать вторым, — сказал Эймос.

Сэл догадалась, что он сделал этот выбор, чтобы иметь возможность опровергнуть все, что скажет Хорнбим.

— Мистер Хорнбим, мы можем начинать, как только вы будете готовы, — сказал Маккаллох.

Хорнбим вернулся к повозке тори и поговорил с Хамфри Фрогмором, который его выдвинул. Фрогмор передал Хорнбиму стопку бумаг, и Хорнбим их изучил.

Жители Кингсбриджа все еще помнили Томми Пиджена, и Хорнбим никогда не будет популярен, но ему не нужно было беспокоиться об общественном мнении, размышляла Сэл. Значение имели только избиратели, а это были дельцы и собственники, которые вряд ли стали бы сочувствовать вору.

Сэл увидела, что Джардж и Джек Кэмп вышли из «Колокола» вместе с еще несколькими друзьями, все с кружками в руках. Сэл пожалела, что они не остались внутри.

Маккаллох взобрался на повозку тори и энергично зазвонил в ручной колокольчик. Вокруг собралось еще больше народу.

— Выборы члена парламента от Кингсбриджа, — объявил он. — Сначала выступит Джозеф Хорнбим, затем Эймос Барроуфилд. Прошу слушать кандидатов в тишине. Беспорядки допущены не будут.

«Ну-ну, удачи с этим», — подумала Сэл.

Хорнбим взошел на помост, сжимая в руке бумаги, и на мгновение замер, собираясь с мыслями. Толпа притихла, и в наступившей паузе какой-то мужчина крикнул:

— Брехня!

Острота вызвала всеобщий хохот, и Хорнбим был сбит с толку.

Однако он быстро оправился.

— Избиратели Кингсбриджа! — начал он.

Из тысячи или около того людей на площади слушала примерно половина. Однако в городе было всего сто пятьдесят избирателей. Большинство сегодняшних слушателей не имели права голоса, и многих это возмущало. В тавернах шли гневные разговоры о недостатках «наследственного правления» — эвфемизм для короля и Палаты лордов, которых по закону нельзя было критиковать.

Самые радикальные завсегдатаи таверн с одобрением отзывались о Французской революции. Сэл говорила о Франции с партнером Кита, Роджером Риддиком, который там жил. Роджер не испытывал ничего, кроме презрения, к англичанам, одобрявшим революцию. Она сменила одну тиранию на другую, говорил он, а англичане пользуются гораздо большей свободой, чем их соседи. Сэл ему верила, но говорила, что недостаточно просто утверждать, что в Англии не так плохо, как в других местах. Несправедливости и жестокости все еще было предостаточно. Роджер не спорил.

— Наш король и наша Церковь под угрозой, — сказал Хорнбим.

Сэл уважала Церковь, или, по крайней мере, некоторую ее часть, но до короля ей не было дела. Она догадывалась, что большинство фабричных рабочих чувствуют то же самое.

Кто-то рядом с Джарджем крикнул:

— Король для меня никогда ничего не делал!

Это вызвало одобрительные возгласы толпы.

Хорнбим заговорил о Бонапарте, который теперь был императором французов. Здесь Хорнбим стоял на более твердой почве. У многих рабочих Кингсбриджа сыновья служили в армии, и они видели в Бонапарте правую руку Сатаны. Хорнбим сорвал несколько одобрительных возгласов, понося его.

Он говорил о Французской революции, намекая, что виги ее поддерживали. Сэл гадала, сколько людей на это купится. Некоторые в толпе, возможно, и да, но большинство из тех, кто имел право голоса, были более осведомлены.

Величайшей ошибкой Хорнбима была его манера. Он говорил так, словно отдавал распоряжения управляющим своих фабрик. Он был тверд и авторитетен, но холоден и недружелюбен. Если обращения к избирателям что-то и могли изменить, то это лишало его голосов.

В конце он вернулся к теме короля и Церкви и заговорил о необходимости уважения к обоим. Это была совершенно неверная линия поведения с фабричными рабочими, и улюлюканье и свист стали громче. Сэл протиснулась сквозь толпу, чтобы встать рядом с Джарджем. Увидев, как Джек Кэмп наклонился и поднял камень, она схватила его за руку и сказала:

— Ну-ка, Джек, подумай дважды, прежде чем пытаться убить олдермена.

Этих слов было достаточно, чтобы отбить у того всю охоту.

Хорнбим закончил под жидкие аплодисменты и громкий свист. «Пока все идет хорошо», — подумала Сэл.

Эймос повел себя совсем иначе. Он взошел на помост и снял шляпу, словно выказывая уважение к слушателям. Он говорил без бумажки.

— Когда я спрашиваю жителей Кингсбриджа, что их сегодня беспокоит, большинство называют две вещи: войну и цену на хлеб.

Это сразу вызвало взрыв аплодисментов.

Он продолжил:

— Олдермен Хорнбим говорил о короле и Церкви. Никто из вас мне об этом не упоминал. Думаю, вы хотите мира и хлеба по семь пенсов за буханку.

Начались одобрительные возгласы, и ему пришлось повысить голос, чтобы закончить мысль.

— Я прав?

Возгласы переросли в рев.

Враждебность к войне не ограничивалась рабочими. Среди тех, кто имел право голоса, было немало людей, уставших от нее за двадцать лет. Слишком много молодых людей погибло. Многие хотели вернуться к нормальной жизни, когда европейский континент был местом для путешествий, где можно было купить одежду в Париже и посмотреть на руины в Риме, а не местом, куда твои сыновья отправлялись умирать. Но большинство членов парламента были сосредоточены на победе, а не на мире. Некоторые избиратели могли посчитать, что парламенту нужно больше таких людей, как Эймос.

Он был прирожденным оратором, подумала Сэл, из тех, кто мог завоевать толпу, не прилагая видимых усилий. Часть его обаяния заключалась в том, что он и сам не знал, насколько обаятелен.

Освистывали его мало, и камнями никто не бросался.

Когда все закончилось, она поздравила Эймоса.

— Вы им понравились, — сказала она. — Гораздо больше, чем Хорнбим.

— Полагаю, да, — ответил он. — Но Хорнбима они боятся больше.