Алое небо над Гавайями - Сара Акерман

Доктор Вуделл, благослови бог его доброе сердце, притянул ее к себе и обнял искренне, а не фальшиво, когда человек просто похлопывает плачущего по спине и бормочет: «Ну тихо, тихо». Она опустила голову ему на плечо. От него пахло крахмалом и каким-то резким медицинским запахом.

— Можете его увидеть, если это поможет, — сказал он.

Она выпрямилась.

— Он еще здесь?

— Внизу. Его готовят к отправке в морг. В карточке написано, что вы его единственная родственница, — ответил он.

— В Калифорнии у него есть сестра.

— Но говорил он только о вас. Насколько я понял, вы очень талантливая художница. Учились лучше всех в классе и мечтали стать вулканологом, — сказал врач.

Лана невольно рассмеялась.

— Рисовать я действительно люблю, но мечты о карьере вулканолога… это слишком громко сказано! В детстве моими кумирами были Томас Джаггар[21] и его жена Изабель. Я встречалась с ними лично, всего пару раз, но они меня совершенно очаровали, особенно Изабель. Впрочем, это было давно; не всякая мечта сбывается, сами знаете.

Его глаза блеснули.

— На мечтах мир держится.

— Но обычно их не удается воплотить. Знаю по опыту, — ее слова прозвучали слишком жестоко, но сейчас было некогда рассуждать о давних мечтах и упущенных возможностях. За окном вскрикнула майна[22]. — Прошу, отведите меня к отцу, и больше я вас не потревожу.

Он провел ее по коридору. По пути она разглядывала его потертые ковбойские сапоги. Их вид не вязался с его накрахмаленным халатом и аккуратностью. «Но мы же в Хило», — напомнила себе она. Как только они подошли к двери черного хода, начался ливень. Доктор Вуделл остановился на крыльце; Лана протянула руку и подставила ладонь теплому ласковому дождю.

Врач достал из кармана конверт.

— Я должен отдать это вам. Это от отца. Медсестра написала письмо под его диктовку, но слова его.

Она сунула письмо в карман, не зная, когда наберется храбрости его открыть. Сейчас ей хотелось лишь одного: чтобы этот кошмар закончился, а она поехала домой. В отцовский дом. В их общий дом. Который теперь стал ее домом. Потом она сядет на ближайший рейс до Гонолулу. Она не могла представить Хило без отца. Но кто организует похороны? При мысли об этом у нее закружилась голова. «Дыши», — велела она себе. Не все сразу.

Через несколько минут дождь стих, как обычно и бывало на Гавайях, и они спустились в подвальное помещение. Там было прохладно и тускло освещено. Лана уловила еле слышный кисловатый восковой запах, замаскированный сильным запахом химикатов. В глубине комнаты стоял большой стальной стол, накрытый простыней, под которой просматривались очертания тела.

Доктор Вуделл встал рядом со столом и потеребил свой стетоскоп.

— Уверены? Решайте сами, но, по опыту, это помогает примириться со смертью. Я вас оставлю.

Лана никогда не видела мертвого человека и страшно боялась.

— Я должна его увидеть, — сказала она.

Когда доктор откинул простыню, она увидела побледневшего и похудевшего отца. На нем была оранжевая гавайская рубашка; он лежал сложив руки на груди, словно просто решил поспать. Не будет ли странно, если она приляжет рядом, опустит голову ему на грудь и скажет, что любит его, несмотря ни на что? Она так старательно твердила про себя, что он мертв, что забыла дышать.

— Я выйду на минуту, — сказал доктор Вуделл и оставил ее наедине с телом.

С телом.

Лана придвинулась и наклонилась, положила руку отцу на сердце. Все еще надеялась услышать сердцебиение.

— Папа, — прошептала она.

Он не ответил.

Ее сердце грозило расколоться пополам от гнева и навалившейся печали. Ее пробрала дрожь. «Папа», — повторяла она. Она хотела сказать ему так много, но вместо слов ее сотрясли глубокие рыдания. Она прижалась ухом к его груди, слушая тишину остановившегося сердца. Этой жизни пришел конец. Ее отец отправился на небеса или в один из тех странных иных миров, о которых он любил рассуждать. Его рубашка промокла от ее слез. Она не замечала, сколько времени прошло. Шея затекла, но ей было все равно.

Наконец вернулся доктор Вуделл и положил руку ей на спину.

— Ваш отец всегда будет рядом, дорогая. Пора, — сказал он.

Снаружи воздух по-прежнему полнился тревогой, что было странно, ведь трагедия уже произошла.

Немцы

6 декабря 1941 года

Хило

Жизнь в Хило вращалась вокруг сахара и рыбалки, и Лана удивилась, увидев на тротуарах так много людей — гавайцев, японцев, филиппинцев, португальцев, китайцев, гаоле[23] и всевозможные смеси этих кровей. Возможно, их было так много, потому что был вечер пятницы, время пау хана[24], и всем хотелось выпить холодного пива перед выходными. А может, с ее последнего приезда население в городе просто увеличилось. Она поймала себя на мысли, что выискивает в толпе Моти и других отцовских приятелей. На тротуар падали длинные голубые тени двухэтажных домов. С этой стороны острова солнце садилось рано, скрываясь за горой Мауна-Кеа.

Манговое дерево у дома отца на проспекте Килауэа стало вдвое выше, но сам дом ничуть не изменился. Красная крыша и красная деревянная обшивка, отделка белыми декоративными планками. Все было усыпано опавшими листьями кордилины. Трава кое-где вымахала по пояс и сравнялась высотой с пастбищем Рамиресов, где те выгуливали своих лошадей. По другую руку, у бывшего дома мистера Янга, Лана увидела двух белокурых девочек, катавшихся во дворе на велосипедах по круговой дорожке, недавно вымощенной новой плиткой. Мокрая трава и соленый дождь их ничуть не смущали.

Кем бы ни были новые жильцы, они привели дом и сад в идеальный порядок. Мистер Янг ничего не выбрасывал: старые машины, кабельные катушки, мебель, доски, сломанный забор, допотопный ледник — все это хранилось у него во дворе. Отец отыскал на этой свалке немало сокровищ, да и ей кое-что перепало.

Лана помахала девочкам, а те остановились и уставились на нее. Та, что постарше, помахала в ответ и робко улыбнулась, но младшая потупилась. Лана была не в настроении заводить новые знакомства и торопливо поднялась на веранду. Дверь дома, как обычно, была не заперта, и стоило Лане шагнуть за порог, как ее пробрала дрожь. Она с трудом поборола желание развернуться и выбежать из дома.

Мистер Янг хранил все свои вещи, нужные и ненужные; отец же хранил все, что когда-либо сделал своими руками. Светильники из